Рейтинг
0.00

Культура

4 читателя, 819 топиков

Война миров

Культура

20 июня 1975 года на американские экраны вышел фильм, раз и навсегда изменивший мировой кинопроцесс. «Челюсти», леденящая кровь история про очень большую акулу, были сняты подающим большие надежды режиссером Стивеном Спилбергом (уже имевшим в активе отменный дебют «Дуэль» и остросюжетную дорожную драму «Шугарлендский экспресс»), всего за пару месяцев стали самым успешным фильмом североамериканского проката и открыли для Голливуда эру блокбастеров -- лент, которые выходят повсеместно и в обязательном порядке привлекают в кинозалы все дееспособное население планеты еще до того, как это самое население успеет решить, хочется ли ему на самом деле на все это смотреть.


Тридцать лет спустя, всего через неделю после юбилея «Челюстей», во всемирном прокате стартовала «Война миров» того же Стивена Спилберга -- заведомый блокбастер уже не многообещающего новичка, но едва ли не главного голливудского режиссера вообще. На первый взгляд, между фильмами довольно много общего. Оба основаны на хорошо известных книгах (бульварный бестселлер Питера Бенчли и классический роман Герберта Уэллса соответственно); вышли максимальным на текущий момент количеством экранов («Челюсти» на 409, «Война миров» на без малого 4 тыс., что составляет абсолютный рекорд: до сих пор так масштабно прокатывали только полнометражные мультфильмы для всей семьи вроде «Шрека»); были немедленно трактованы с позиции злобы дня (в акульей страшилке аналитики видели сублимацию вины за Хиросиму, отголоски вьетнамского синдрома и аллегорию общественного кризиса Америки середины 70-х, а рассуждая о сверхзадаче «Войны миров», вспоминали про последствия трагедии 11 сентября). На этом, впрочем, сходство между этими картинами заканчивается. Ибо первая по сию пору остается одним из самых эффектных и значительных кинопроизведений мирового киноискусства, а вторая если и войдет в анналы, то на правах ошеломительного и бессовестного конфуза.


Классический роман о войне с марсианами перестал быть явлением одной только литературы еще в 1938 году, когда тезка писателя Уэллса, гениальный мистификатор Орсон, выдал в радиоэфир стилизованную под документальный репортаж с места событий постановку по мотивам «Войны миров», которую одновременно слушали 32 млн американцев. Большинство из них приняли спектакль за чистую монету -- целые семьи в панике бросились с насиженных мест, впечатлительные барышни пытались травиться, дабы не пережить позора инопланетного поругания, а знаменитый голливудский актер Джон Бэрримор, находившийся в тот день в изрядном подпитии, отпустил из своего поместья на все четыре стороны свору датских догов, предложив им искать спасения от пришельцев самостоятельно. В 1953 году в прокат вышла первая киноэкранизация Брайана Хаскина, где были сформулированы основные принципы зарождавшегося тогда жанра фильма-катастрофы и сделан весьма значительный, отмеченный соответствующим «Оскаром» вклад в индустрию спецэффектов. На этой ленте долгое время все и застопорилось (если не считать малоудачного телевизионного мини-сериала 1988 года), так что, когда стало известно, что за новую версию -- с соответствующим бюджетом в 140 млн долл. и Томом Крузом в главной роли -- взялся сам Спилберг, мир замер в предвкушении не виданного доселе шоу. Свою первую награду фильм получил авансом -- уже до премьеры новоявленная «Война миров» успела получить награду за лучший рекламный трейлер, даром что в нем сознательно не было показано ни одного инопланетного захватчика. Немного смущала, правда, чрезмерная стремительность, с которой главный голливудский сказочник справился с непростым делом: съемочный период фильма уложился меньше чем в пять месяцев, что для картины такого масштаба явно недостаточно. Но в целом ожидания были самые радужные.


Увы, но то, что в результате предстало перед глазами почтеннейшей публики, исчерпывающе укладывается в мудрую русскую поговорку, некогда записанную Владимиром Ивановичем Далем: «Хорошо про войну слышать, да не дай бог ее видеть». К почти двухчасовому спилберговскому недоразумению куда больше подошло бы заглавие совсем другого предсмертного романа Герберта Уэллса -- «Разум на краю своей натянутой узды». И не в том проблема, что Спилберг и его сценаристы Джош Фридман и Дэвид Копп осовременили классика, перенеся действие из викторианского Лондона в послезавтрашний Нью-Джерси, а на место главного героя поставили не английского аристократа (как у Уэллса), и даже не привычного для жанра молодого ученого (как у Хаскина), а разведенного докера-прола в бейсбольной кепке по имени Рэй Ферье (Том Круз). В конце концов, идея посмотреть на инопланетное вторжение не с привычной глобалистской точки зрения всемирной мобилизации и штабных заседаний Объединенных Наций, а с неказистой колокольни во всех отношениях маленького (рост Круза -- 163 см) человечка, озабоченного не столько гибелью мира, сколько своими собственными проблемками, кажется вполне конструктивной: камерного фильма-катастрофы мы, кажется, пока еще не видели. Беда, что все, что из этого вышло, описывается созвучными и одинаково неприятными словами «позор» и «маразм». Более всего фильм напоминает персиковый шнапс, который сошедший с ума партизан Огилви (Тим Роббинс), в чей подвал попали, спасаясь от инопланетных треножников, Ферье и его маленькая дочка, характеризует следующим образом: «Дрянь, конечно. Но зато целый ящик».

Спилберг кажется щипачом -- мошенником на доверии, с невинным выражением своей просветленной физиономии запустившим руку в карман мирового кинематографа и тащащим оттуда все, что попадется. В число пострадавших попали «Звездные войны» и «Близкие контакты третьей степени», «Инопланетянин» и «Ловец снов», «День независимости» и «Парк юрского периода», «Люди в черном» и «Список Шиндлера». И от позора не спасает даже тот факт, что половина обобранных картин была снята самим Спилбергом, а вторая никогда бы не появилась на свет без его влияния. Все равно это воровство, наглое и ничем, кроме спешки и творческого кризиса, не оправданное. Собственно появляющиеся в кадре пришельцы кажутся нанятыми за полцены статистами-гастарбайтерами из мусорных поделок категории «Б», а заявленные сцены массовых разрушений и прочие визуальные радости обескураживающе далеки не только от чаемого совершенства, но и от более-менее привычных спецэффектных стандартов.


Немногим лучше обстоит дело и с живыми героями -- Спилберг не раз утверждал, что его фильм не столько фантастический эпос, сколько фильм о ценностях семьи. Круз пытается сыграть растерянность перед катаклизмом, свои попытки наладить отношения со все более чужими ему отпрысками, старается отойти от привычных стандартов супергероя -- и со всем своим нытьем выглядит нелепо и временами раздражающе. Но особенно обидно даже не за него, а за Дакоту Феннинг, сыгравшую маленькую дочку Ферье -- Рэчел. Малютка Феннинг сейчас является одной из главных и оправданных голливудских надежд (совсем недавно своей игрой в «Гневе» Тома Скотта она разорвала сердца даже самых завзятых детоненавистников), но здесь оказалась способной лишь однообразно визжать и более-менее профессионально таращиться в камеру с видом девочки, которой так и не удалось за всю дорогу пописать. И все семейные ценности, включая дурацкий благостный финал воссоединения семьи, срабатывают вхолостую: по данным интернет-опросов, хуже всего «Войну миров» восприняли женщины от 37 до 44 лет, то есть как раз та целевая аудитория, на которую вся эта клюква в сахаре и была рассчитана.

В своей уверенности в безусловном успехе Спилберг забывает даже об элементарной логике. Ляп громоздится на ляп -- и вот уже Ферье носится по пустому дому в поисках бывшей жены, как будто забыв, что всего сутки назад проводил ее в отпуск, в разрушенном рухнувшим самолетом доме целой и невредимой остается только лестница, по которой героям будет удобнее всего спускаться, а бытовая техника отказывает или начинает работать в тот момент, когда это необходимо, чтобы двинуть дальше расползающуюся по швам историю. И бытовая видеокамера в руках у кого-то из землян, невозмутимо снимающая марширующие треножники в тот момент, когда никакие аппараты не функционируют по определению, окончательно провозглашает торжество беспардонной наглости product placement над здравым смыслом.

Свои ожидаемые миллионы -- тем более в истерическую первую неделю проката -- фильм, конечно же, соберет. Но хочется верить, что чуть позже чувство стиля и совести во всепланетном зрителе возобладает и он наконец-то увидит, что его попросту нагло обманывают. И как благая весть вроде птиц, садящихся в финале на треножники и дающих понять, что силовое поле пришельцев больше не действует, воспринимается автором этих строк компания довольно мрачного вида мужчин, которые покинули зал обыкновенного московского мультиплекса за полчаса до окончания этой бесстыдной вампуки. Они не выражали свой протест матерными интенциями, не свистели и не кидались в экран недоеденным попкорном. Они просто встали и вышли вон. Профессиональный долг заставил вашего покорного слугу остаться на месте. Но очень хотелось догнать этих прекрасных людей и крепко пожать их мужественные руки.

Станислав Ф. Ростоцкий

Французы выложат в онлайне 15 млн книг

Культура

Французские библиотекари начали создавать цифровой архив, который должен противостоять англо-саксонской культурной экспансии в интернете. Альтернативный «гугловскому» проект создается на базе французского цифрового архива Gallica, который ставит своей целью оцифровать все содержимое Национальной библиотеки Франции ? более 12 млн книг и манускриптов, 500 тыс. периодических изданий, 800 тыс. медалей и монет, 650 тыс. карт и изображений.

В данный момент оцифровано лишь около 70 тыс. книг и 80 тыс. изображений и начата оцифровка архива периодики 19-го века.

Как известно, в конце прошлого года представители Google заявили о достигнутой договоренности с пятью самыми престижными библиотеками англоязычного мира об оцифровке архива из 15 млн книг.

В ответ на это в марте 2005 г. французский президент Жак Ширак выступил с заявлением, в котором призвал Великобританию, Германию и Испанию на государственном уровне поддержать французский проект по оцифровке и публикации в интернете архивов европейской литературы.

Представители французского подразделения Google с воодушевлением восприняли новость о создании во Франции собственного полнотекстового интернет-архива литературы. «Мы делаем одну и ту же вещь», ? сказал Матс Сардунер (Mats Sarduner), директор Google France. И хотя во Франции собирается консилиум ученых для выработки принципов классификации информации, но ведь компания Google решает такие же проблемы ? только с помощью программных алгоритмов. При этом директор Google France добавил, что 74% французских интернетчиков в настоящее время пользуются сайтом Google. Так что если французское правительство хочет не только сохранить, но и пропагандировать национальную культуру среди жителей своей страны, то они могли бы это сделать с помощью Google.

Анатолий Ализар

Любовница Пикассо продала его 20 рисунков за 1,87 млн долларов

Культура
Продажа 20 эскизов легендарного испанского художника Пабло Пикассо принесла 1,87 млн долларов на аукционе Artcurial в Париже в понедельник. Художественные работы великого мастера выставила на продажу Женевьева Лапорт, у которой был тайный двухлетний любовный роман с Пикассо в 1950-ых.

Один из рисунков художника под названием "Одалиска" был куплен за 575 357 долларов, что оказалось более чем в три раза больше предполагаемой цены. 79-летняя любовница Пикассо надеялась, что эскизы будут приобретены одним покупателем, сообщает ВВС.

Женевьева Лапорт встретилась в первый раз с Пикассо в 1944 году, когда она брала у него интервью для школьной газеты - это было за 6 лет до их бурного романа. "Он был возраста моего дедушки и, разумеется, старше моей матери", - говорит Лапорт.

Пикассо делал наброски в 1951 году в разгар романа пары. На многих рисунках имеется надпись: "Для Женевьевы". Их роман завершился в 1953 году, когда художнику было семьдесят, а Лапорт двадцать шесть. В 1959 году она вышла замуж за бывшего члена французского Сопротивления. Женевьева Лапорт известна как поэтесса, она также снимала документальные фильмы.

Стеснительная Пенелопа Крус снова разделась для нового фильма

Культура
Одна из самых красивых актрис мира Пенелопа Крус разделась для нового фильма. Голливудская красавица и экс-любовница известного актера Тома Круза снялась топлесс в итальянском фильме.

Пенелопа Крус в картине играет пациентку, которая заводит страстный роман с врачом аристократического происхождения, пишет The Sun.

В реальной жизни у 31-летней Крус в настоящее время любовные отношения с американским актёром Мэтью Макконохи - они стали встречаться после совместных съёмок в фильме "Сахара".

Пенелопа раздевалась для кино и раньше, однако ее последняя роль действительно показывает, что актриса просто божественна.

Напомним, что в жизни Пенелопа Крус очень стеснительна. Недавно она призналась, что когда переодевается, просит людей отвернуться и не смотреть на нее, потому что она испытывает смущение.

В Гринвиче пройдет русскоязычный фестиваль поэзии и культуры

Культура
В лондонском пригороде Гринвич в воскресенье состоится первый русскоязычный международный фестиваль поэзии и культуры на нулевом меридиане.

Как сообщили РИА "Новости" организаторы мероприятия, в этом году оно впервые проводится в таком масштабе. Главным мероприятием фестиваля станет 3-й ежегодный турнир поэтов "Пушкин в Британии".

Кроме того, в программе праздника - выступление московского циркового коллектива для детей, концерт учеников русских школ Лондона, выступление лондонского русского хора под управлением Евгения Тугарина, городок развлечений, выставка-продажа картин современных российских художников. Гости смогут приобрести русские сувениры, отведать блюда русской кухни, а также пиво и квас.

Набравший большую популярность за первые два года своего проведения международный турнир поэтов "Пушкин в Британии" в нынешнем году будет значительно расширен. Он пройдет в трех главных номинациях: турнир поэтов, детский турнир (для участников до 16 лет) и турнир бардов и авторской песни. Обязательным для участия является конкурсное стихотворение, начинающееся с пушкинской строки. В этом году для "взрослого" конкурса предложена строчка "Британской музы небылицы...", а для детей - "Любви все возрасты покорны". Еще девять стихотворений (для участников детского турнира - два) предоставляются на выбор самого конкурсанта.

Все стихи, присланные на конкурс, уже прошли отбор оргкомитета, и для участия в Большом открытом финале 19 июня допущены 32 финалиста. География проживания участников очень обширна: Россия, Великобритания, Украина, Эстония, Израиль, США, Франция, Германия, Испания, Бельгия, Ирландия, Швейцария.

Во время открытого финала в Гринвич-парке в воскресенье финалисты прочтут по три своих лучших стихотворения, а барды исполнят по три песни. После этого компетентное жюри закрытым голосованием выберет Короля (Королеву) поэтов, Короля (Королеву) бардов и Принца (Принцессу) детского турнира. Занявшие второе и третье места во "взрослых" номинациях будут удостоены званий Вице-короля (Вице-королевы) и Герольда.

В жюри турнира-2005 вошли известные поэты, музыканты и журналисты - Александр Городницкий, Сева Новгородцев, Юрий Поляков, Вадим Степанцов, Мария Гордон и другие. Председатель жюри - главный организатор фестиваля Олег Борушко.

Наградой победителям турнира станут традиционные короны из золота, серебра и бронзы в исполнении лондонского ювелира Саши Ратиу, а также денежные премии, подарки и призы. Кроме того, выпущена в свет книга стихов финалистов.

По окончании праздника участники жюри, конкурсанты и гости фестиваля отправятся в вечерне-ночной круиз по Темзе.

Александр Смотров.

'Rammstein' - 'новый германский дух'?

Культура

Уже не раз отмечалось, что музыка той или иной страны отражает душу нации и обозначает прочную связь с ее социальной, моральной и политической жизнью. Не случайно Платон в 'Республике' уделял такое огромное внимание музыкальному воспитанию, замечая, что 'никогда музыкальные стили не изменяются без того, чтобы это изменение не затронуло важнейших политических институтов'. Ему вторили и такие мыслители, как Аристотель, Руссо и Ницше, в том, что музыка обладает уникальной способностью вызывать в людях эмоции, подвигающие их на активные действия - как к добру, так и ко злу.

При этом нигде более так не очевидна связь между музыкой и духом, как в Германии. По словам историка Эдварда Гиббона (Edward Gibbon), племена германских варваров просто боготворили музыку. Немец, замечал Ницше, даже Господа Бога представляет поющим, а Вагнер считал, что немцы подходят к музыке как 'к самому святому в жизни'.

Сегодня в Германии слушают 'Rammstein'. Что, безусловно, заставляет задуматься над тем, что же в таком случае собой представляет нынешний германский дух. 'Rammstein' - группа из шестерых музыкантов 'из народа' - все ее члены родились и выросли по ту сторону Берлинской стены. Их музыка - это слияние металла, индастриала, техно и классики плюс огромный арсенал звуковых эффектов, от завывания призраков и скандирующей толпы до инструментальных пассажей в исполнении одного из лучших в Германии полных симфонических оркестров. Каждый новый альбом 'Rammstein' поднимается до высших отметок в германских хит-парадах и устанавливает новые беспрецедентные рекорды продаж. В итоге 'Rammstein' - самая продаваемая группа в музыкальной истории, поющая по-немецки.

И по форме, и по образному ряду тексты 'Rammstein' - это, собственно, и есть история германской поэзии. Один из их источников - новая конкретная поэзия 20-х годов прошлого века, из представителей которой мы лучше всего знаем Георга Тракля (Georg Trakl). Поэты того времени стремились изображать реальность в рамках конкретных образов, причем их реальность - непонятно, по каким причинам - вертелась исключительно вокруг образов крови и разбитых лиц. Это влияние видно невооруженным глазом в песне, которая, собственно, и дала название группе: 'Раммштайн/ Горящий человек/ Раммштайн/ В воздухе запах горящего мяса/ Раммштайн/ Умирающий ребенок/ Раммштайн/ И светит солнце', а также в песнях 'Хочешь ли увидеть постель в огне' (Do You Want to See the Bed in Flames) и 'Белая плоть' (White Flesh). Можно в текстах 'Rammstein' проследить и связь с поэзией Готфрида Бенна (Gottfried Benn), берлинского эксперта по венерическим болезням, высланного нацистами за страсть к сексуальным извращениям: 'Красные полосы на белой плоти/ Я бью тебя/ И ты громко плачешь/ Теперь ты напугана, и я готов/ Теперь твоя белая плоть - мой эшафот/ В моих небесах нет бога'.

И, конечно же, у этих образов прослеживается и гораздо более очевидные корни культурной истории Германии - ибо одержимость оккультизмом, почитание смерти, крови, насилия, нигилизма, садизма и вожделения власти, как всем известно, нигде не поднималась на такую высоту, как в Третьем Рейхе.

То же самое видно и на концертах группы. Когда солист 'Rammstein' Линдеманн (Lindemann) гипнотически шипит со сцены: 'Верьте нам! Верьте всему, что услышите', толпа неизменно отвечает ему яростно, но от того не менее стройно: 'Да! Мы слышим вас! Мы видим вас! Мы чувствуем вас!' - и сжатые кулаки взлетают в воздух.

Вступление к песне 'Links-Zwo-Drei-Vier', название которой можно перевести как 'Левой! Раз, два, три!' - не что иное, как звук марширующего строя солдат. В припеве Линдеманн взывает к толпе: 'Думай сердцем!' - с теми же самыми словами обращалось к аудитории и 'министерство правды' национал-социализма. В видеоклипе к этой песне показывают марширующих муравьев, строй которых явно взят из знаменитой съемки Нюрнбергской демонстрации в 'Триумфе воли' Лени Рифеншталь (Leni Riefenstahl). В другой клип вставлены сцены из документального фильма 'Олимпия', который наци в 1936 году назвали 'одой идеалам национал-социализма'.

Между тем музыканты всякий раз страшно обижаются, когда в очередной раз слышат о том, что в их музыке чувствуются политические отголоски, и не меньше их раздражают упреки в излишней мрачности образов.

- Это какая-то дискриминация наоборот - потому что мы немцы, - говорит Лоренц (Lorenz), клавишник, - Если бы мы были испанцами или голландцами, никаких проблем бы не возникало.

- Мы играем немецкую музыку, - сказал мне гитарист Круспе-Бернштайн (Kruspe-Bernstein), - и это заметно. Никто из немцев не делает это так, как делаем мы. Мы - единственная группа, которая делает это, как подобает немцам. Мы почти слишком немецкие для самой Германии.

'Rammstein' говорят, что они устали от бесконечного самокопания и самобичевания, которое присуще их нации не меньше всего остального.

- Пришло время перестать стыдиться того, что исходит от Германии, - говорит гитарист Ландерс (Landers), - и найти нормальный способ быть немцем.

В конце концов, добавляет Круспе-Бернштайн, 'американцы же не стыдятся того, что когда-то убивали индейцев'. А вот если бы это делали немцы - да, тогда бы они настыдились всласть.

- Наша музыка, - заключает Ландерс, - это возрождение здоровой германской самооценки.

В этих словах 'Rammstein' слышится не только первородный грех каждого, кто родился немцем, но и растущее и все более назойливое раздражение, этим грехом порождаемое. Своей музыкой 'Rammstein' удалось попасть в резонанс с чувствами нации, борющейся с собственными запретными инстинктами.

Действительно ли в этой музыке, как предупреждал Платон, кроется опасность? Возможно, 'Rammstein' - это не более чем вполне безвредные клоуны в одеждах германизма.

Трудно сказать наверняка. Но очевидно то, что 'Rammstein' вернули в музыкальную культуру ультраправую эстетику, которая в немецкой поп-культуре была в свое время полностью запретной территорией. В сентябре прошлого года в Германии партии неонацистов и ультраправых одержали на выборах несколько серьезных побед, особенно в бывшей коммунистической восточной части страны. Может быть, вернуться на политическую сцену этим партиям помогла и эстетика 'нового германского духа' - вклад 'Rammstein' в новейшую культурную трансформацию?

Доказать это невозможно. Но просто включите 'Rammstein', и вряд ли оно вам покажется таким уж абсурдным.

Клер Берлински - писательница, живет в Париже. Полная версия статьи напечатана в весеннем номере 'Azure' (http://www.azure.org.il/)

 

("The Jerusalem Post", Израиль)

Надо проснуться

Культура

Большая часть книги Александра Кабакова читателю уже известна. В лучшем случае -- по публикациям «Знамени» (2004, №9; 2005, №1), в худшем -- по довольно многочисленным откликам в СМИ. Новые версии историй о Красной Шапочке, Дон Жуане, Агасфере и других вечных персонажах явно понравились редко в чем-либо сходящимся критикам, включая тех, кто раньше не слишком жаловал писателя. Сейчас свод печальных и забавных кабаковских побасенок пополнился тремя текстами («Из жизни мертвых», «VIP», «Огонь небесный»), обрел тщанием издательства «Вагриус» книжную ипостась и сменил название -- «Рассказы на ночь» стали «Московскими сказками».

Когда прежде существовавшие по отдельности опусы складываются в книгу, принято говорить о принципиально ином качестве нововыстроенного текста. Просится на язык эта ритуальная сентенция и в случае Кабакова, несмотря на столь же естественно возникающие оговорки. Да, Кабаков еще раз напомнил о переплетении историй разномастных персонажей, зачастую не подозревающих о своем кровном родстве или включенности в единый сюжет. Да, важно, что в финале последнего рассказа его герой, новоявленный Прометей, восстановивший подачу электричества в предназначенный сносу «деревнеобразный» микрорайон, оборачивается сочинителем какой-то неведомой книги, то есть двойником автора «Московских сказок». Но скрещения судеб прочитывались уже в первой журнальной публикации, а мотив превращения «жизни» в «текст» (и соответственно персонажа -- в автора) в принципе не противоречит дальнейшей разработке удачно найденной золотой повествовательной жилы.

Не трудно предположить появление в новых «старых историй», где наряду с уже знакомыми нам Царевной-лягушкой, строителем Вавилонской башни и экипажем «летучего голландца» (зловещего автомобиля мертвяков, снабженного номерными знаками нидерландского королевства) будут действовать, скажем, осанистый политтехнолог Кот в сапогах, корреспондентка левой перуанской газеты Кармен, побирушка из Таджикистана Мальчик-с-пальчик (оказывающийся по ходу дела Оливером Твистом), законно возглавивший дворянское собрание нового Вавилона работник загса Киса (Ипполит Матвеевич) Воробьянинов и кое-кто еще... Мировая литература велика и обильна, не говоря уж о мировой мифологии, а в нашем мегаполисе (где даже вечный скиталец Агасфер смог временно притормозить) всем местечко найдется.

Но именно потому, что вообразить дальнейшее приращение кабаковской саги довольно просто, делать этого не следует. Ни читателям, ни тем паче автору, написавшему свою лучшую книгу. Лучшую -- на сегодня, что предполагает завтра не эксплуатацию надежной модели (пусть даже с надлежащими усовершенствованиями), но изобретение чего-то нового. Что и случилось в «Московских сказках».

Скрещивая фэнтези с физиологическим очерком, Кабаков не только веселит читателя виражами отличных выдумок и прихотливыми переливами как бы бесстрастного слога, в котором слышится то изумление наивного простака-чужака, то снисходительно раздраженная ворчливость ко всему приобвыкшего аборигена столицы, то упоение на ходу измышляемыми «чудесами» «председателя бесед» наших «мужских клубов» (пивнушек и утыканных ларьками пятачков на выходе из метро), то испуг каждодневного читателя городской хроники (зрителя теленовостей)... Только такая интонационная вибрация может передать сегодняшний хаос нашего мегаполиса. Только неизменно (хоть и приглушенно) звучащая в книге мелодия гнева, сострадания и любви к городу и обретающимся в нем живым людям может напомнить о том, что хаос не всевластен. И начался отнюдь не сегодня.

Для Кабакова наша недавняя (семидесятичетырехлетняя, «советская») история не менее значима, чем современность (сюжеты разыгрываются сейчас) и вечность (сюжеты взяты из надежного фольклорно-литературного арсенала). Частые экскурсы в советское прошлое объясняют, откуда взялись те дельцы и бандиты, казнокрады и убийцы, лжецы и прелюбодеи мысли, что лишь прикидываются живыми, а на деле -- давным-давно мертвы. В первом из «рассказов на ночь» по темной столице носится, сея смерть, «летучий голландец». В одном из последних «как бы воскресшие» (вставшие из могил либо обнаружившие наконец-то свою суть) мертвецы движутся на очередную битву -- на битву с нами. Ведет их в «последний и решительный» бой, как и следовало ожидать, разбуженный поцелуем верного последыша, «всегда живой», крепко сидящий «в твоей весне, в каждом счастливом дне... в тебе и во мне» доселе незахороненный вурдалак.

-- Товаг-гищи, -- сразу закричал оратор, привычно позируя для памятника в позе ловца такси, -- безобг-газие, о котог-гом твег-гдили большевики, свег-гшилось! Я умег-г, но тело мое живет и даже кое-где болит -- отлежал, товаг-гищи! Тепег-гь надо бысг-генько взять мосты, вокзалы, почту и телег-гаф, а дальше само пойдет! Долой живых, товаг-гищи, вся власть мег-гтвому пг-голетаг-гиату...

Это был только сон одного из заслуженных упырей (впрочем, заставивший его переместиться из отряда мнимо живых в отряд чающих реванша покойников). Быть может, снами были и все прочие кабаковские истории -- о подлости Красной Шапочки, натравившей на Бабушку Волчару, дабы вовремя кликнуть Дровосеков, а потом (обретя статус спасительницы) самой разобраться с зажившейся старушенцией, о прицельной стрельбе по ковру-самолету с беглецами из страны советов, об антропоидах, теряющих уже не тень или нос, но все внешнее обличье... Сны случайно не снятся -- это и без Фрейда известно. Мы будем смотреть такие сны, слушать на ночь такие сказки, кочевряжиться в таком Вавилоне, пока не заставим себя проснуться. Проснуться в своей и живой стране, в своей и живой Москве -- городе не лужковско-церетелиевских истуканов (который ненавидит вся Россия, на который вся Россия равняется и куда вся Россия рвется), но святого Георгия-змиеборца и нареченного в его честь доктора Живаго. Проснуться -- это значит одолеть собственную мертвость, собственную подчиненность мраку и бесовщине, собственную уверенность в том, что ничего, кроме ночи и призраков, нас не ждет.

Затерявшийся в мегаполисе незадачливый Прометей, наверное, опять нашел комнату у какой-нибудь старушки, и все пишут свою книгу. Жизнь ведь одна и кончается быстро, надо спешить и стараться.

Мы надеемся, что Господь пошлет ему сил и времени дописать -- иначе, действительно, не стоило лезть так высоко.

Это последние слова книги, которой Александр Кабаков мудро дал новое точное имя: да, не «Рассказы на ночь», а «Московские сказки». Будем надеяться вместе. Будем спешить и стараться.

Андрей НЕМЗЕР

Россиянин открыл в Мадриде выставку

Культура
В музее Мадрида открылась выставка "Олимпийская страсть: память и будущее". На ней представлена коллекция предметов связанных с историей олимпийского движения. Собрал уникальные экземпляры гражданин России Олег Воронцов, проживающий в испанской столице.

Как сообщают испанские СМИ, коллекция олимпийской символики Воронцова - вторая в мире по величине и значению по этой теме. Всего он собрал более 100 тысяч предметов, из которых половина представлены на выставке в музее города.

Связи Воронцова с Испанией восходят к тем временам, когда он в 1993-2003 годах был членом комиссии по коллекционированию Международного олимпийского комитета, а МОК тогда возглавлял испанец Хуан Антонио Самаранч.

Воронцов начала собирать коллекцию в 1973 году с памятных значков, выпущенных по случаю разных олимпиад. Сейчас в его коллекции самые разнообразные предметы: от устава первых современных олимпийских игр в Афинах в 1897 года и факелов разных лет до спортивной одежды и эмблем Олимпиад, среди которых почетное место занимает медвежонок Мишка - символ Олимпийских игр 1980 года в Москве.

На открытии выставки Воронцова присутствовали мэр города Мадрида Альберто Руис-Габальдон и член испанского олимпийского комитета герцог де Луго Хайме де Маричалар, супруг дочери короля Испании инфанты Елены, - передает РИА "Новости".

Pink Floyd воссоединяются ради концерта

Культура

Планируемый масштабный благотворительный концерт Live 8, по-видимому, станет уникальным случаем, когда не только культура занимается благотворительностью, но и благотворительность плодотворно влияет на культуру.

Цель концертов Live 8, проводимых накануне саммита G8, стран «большой восьмерки», -- убедить лидеров этих стран списать африканские долги. В афише события, которое состоится 2 июля нынешнего года, значатся такие звезды, как Пол Маккартни, Элтон Джон, Мадонна, The Cure, U2. В лондонской афише -- еще с десяток громких имен, среди которых квартет Coldplay -- этих музыкантов после выхода буквально неделю назад сенсационного альбома X&Y считают самой популярной рок-группой мира. Также запланированы концерты в Париже (там выступят Placebo, Ману Чао и Юссу Ндур), в Берлине у Бранденбургских ворот (хедлайнер -- a-ha и известные германские рокеры), а также в Риме и Филадельфии.

Самое сенсационное в программе -- воссоединение на лондонском концерте группы Pink Floyd в классическом составе: Девид Гилмор, Ник Мейсон, Ричард Райт и Роджер Уотерс. В этом составе группа, в обойме которой один из самых продаваемых альбомов всех времен и народов The Dark Side Of The Moon (1975), выступила в Лондоне в 1981 году. Вскоре лидер коллектива, певец и басист Роджер Уотерс покинул коллег, а затем начал с ними долго судиться за название Pink Floyd, которое осталось у троицы Гилмор, Мейсон и Райт. Последний альбом Pink Floyd -- The Division Bell -- вышел в 1994 году. Альбом этот произвел целых два хита, что совершенно не характерно для этой концептуальной, альбомной группы. Несмотря на неплохие продажи (при недоумевающей критике) и масштабные турне, стабильным трио оставалось недолго, и вскоре группу покинул еще и клавишник Ричард Райт. Гилмор и Мейсон еще какое-то время выступали, потом разошлись. Барабанщик Ник Мейсон написал non-fiction-книгу про свою группу, а Девид Гилмор пару лет назад выпустил отличный DVD с собственным выступлением на британском фестивале Meltdown.

Все эти годы никто из музыкантов и слышать не хотел о воссоединении. Но, по словам Гилмора, который «готов сделать все, чтобы убедить страны «восьмерки» помочь Африке», старые обиды и «пререкания Роджера с другими участниками группы настолько незначительны в таком контексте, что если мы можем привлечь дополнительное внимание, воссоединившись, то воссоединение того стоит».

Live 8 («Лайв эйт»), названный по созвучию с серией других масштабных благотворительных мероприятий Live Aid («Концерт в помощь»), ставит своей целью помимо списания долгов Африки еще и увеличение помощи нуждающимся государствам Черного континента. Причем речь идет не о разовой «гуманитарной помощи», а о постоянном давлении общественного мнения на политиков. Так, на вэб-сайте проекта его зачинатель и «лицо» Боб Гелдоф обращается к публике с пояснением: «Нам не нужны ваши деньги, нам нужны вы. Это не второй Live Aid, эти концерты -- отправная точка в долгой дороге к справедливости, единственный способ, чтобы наши голоса слились в унисон и нас услышали. Сейчас, несомненно, наступает исторический момент -- простые люди могут достичь внушительного результата, потребовав от лидеров стран «большой восьмерки» прекратить бедность. Увеличение помощи вдвое, полное аннулирование долгов и справедливые условия торговли для Африки -- сделав это, «восьмерка» изменит к лучшему будущее миллионов мужчин, женщин и детей».

Сам Боб Гелдоф -- ирландский музыкант, певец, гитарист и автор песен, прославившийся в качестве лидера некогда довольно популярной пост-панковской формации The Boomtown Rats, чья песня I Don't Like Mondays в 1979 году возглавляла британский хит-парад. Впоследствии Гелдоф почти совсем перестал заниматься музыкой, сосредоточив свое внимание на рок-н-ролльной благотворительности, и эти его начинания (фестивали Band Aid и Live Aid) были крайне успешны. Во всяком случае в плане паблисити, освещения в медиа и пиара. Пик известности Гелдофа пришелся на середину 80-х, когда он снялся в главной роли в фильме Алана Паркера «Стена». Фильм, напомним, снят по мотивам одноименного альбома 1979 года тех же Pink Floyd.

Александр Беляев

Александр Проханов «Надпись»

Культура

Отрывок из романа публикуется на сайте московского журнала «Афиша» с любезного разрешения издательства Ad Marginem

Старый доходный дом на Малой Бронной был похож на неряшливый огромный термитник, узкий, высокий, с грязными окнами и темными подворотнями, с гулкими подъездами, в которых пахло щами, канализацией, кошками. В тусклом свете лампочки уходила ввысь сужающаяся спираль лестничных перил, напоминая своей геометрией Вавилонскую башню.
Квартира, куда без звонка, в незапертую дверь, вошли Коробейников и Саблин, была подобна пещере, высоченная, озаренная багровом светом, полная угарного, витавшего у потолка дыма, под зыбкими слоями которого двигалась,терлась о мебель и стены, гудела, шелестела толпа. Пьяно и обморочно кружили по комнате странные персонажи в поношенной одежде, с немытыми волосами, испитыми голубоватыми лицами, на которых вспыхивали безумные глаза, растворялись в болезненном хохоте рты. Люди сходились ненадолго, о чем-то разговаривали, не слушая друг друга. Внезапно начинали смеяться, отворачивались от собеседника на полуслове, тут же прилипая к другому, продолжая прерванную невразумительную речь. Что-то настырно втолковывали, чем-то азартно возмущались, дергали один другого за волосы, носы и уши. Тонко вскрикивали, целовались. Хватали со стола стаканы с водкой и жадно пили, не чокаясь. Звенело разбитое стекло, искрила задетая о чей-то пиджак сигарета, начинала звучать раздражающая, похожая на кошачье мяуканье песня. Все это напоминало палату умалишенных, где каждый был сам по себе, развлекался, как мог, впадал в забытье, разговаривал утробным голосом, закатывая голубые белки, сомнамбулически читал странные, Бог весть кем сочиненные стихи. Старинная мебель напоминала выступы в каменном гроте, с которых свисали мхи. Стол был заставлен бутылками, блюдами с недоеденными салатами и винегретами. И среди этих затуманенных и размытых предметов выделялся рабочий верстак, банки с краской, миски с размоченными и разжеванными газетами и на верстаке ? яркие, необыкновенно живые, устрашающе цветастые маски, слепленные из папье-маше и раскрашенные хозяином дома, художником-шизофреником Коком.
Войдя в комнату, Коробейников и Саблин разделились. Каждого по отдельности понесло по кругам и течениям, где их теребили, останавливали, силились сообщить неразборчивую новость, выпытывали несуществующую тайну, осыпали горячим пеплом сигарет, подносили водку, норовили поцеловать в губы, обдавая запахом кислого пота и дешевых духов.
Оказавшись в этой первобытной пещере, куда сошлись и слетелись на шабаш колдуны и ведьмы, испуская едкие удушающие запахи, издавая звериные и птичьи крики, дразня друг друга амулетами из речных раковин, раскрашенных перьев, высушенных мышиных лапок, Коробейников мгновенно опьянел. Слегка потерял рассудок, подпав под воздействие колдовских чар. Оглох от бессловесного гомона, как если бы к его уху приложили огромный гулкий сосуд.
? Уймитесь!.. А ну, тишина!? Кто пикнет, вырву язык!? Папочка к чтению приступает!? ? этот визгливый крик издала молодая круглолицая женщина с рыжими глазами неистовой кошки, с пуком волос, который мотался у нее на затылке, когда она бросалась во все стороны, цапая когтями соседей, заставляя их замолчать. Ее называли «Дщерь», ибо она почитала себя духовной дочерью инфернального писателя Малеева, «Учителя Тьмы», создающего умопомрачительные рассказы про упырей, маньяков, поедателей трупов, кочующего по московским богемным домам, где своими текстами он доводил до выкидышей беременных женщин, а в кругах экзальтированной интеллигенции снискал репутацию оборотня, колдуна и черного мага.
Толпа гостей расступилась, и на середину комнаты вынесли огромное старое кресло с продавленным седалищем, высокой готической спинкой, напоминавшее трон средневекового короля. На это кресло удобно уселся толстеньким упитанным задом улыбчивый человечек в поношенном пиджаке и нечистой рубашке, ласково озирая обступивших гостей. В его руках оказалась школьная тетрадка, исписанная каллиграфическим почерком, как если бы ее исписала добродетельная учительница начальных классов. Розовые губки Малеева шевелились, словно толстенькие, поедающие лист гусеницы. Глазки хитро и медоточиво блестели, с удовольствием оглядывая почитателей, как если бы те были пищей.
? Папочка, начинай читать свою восхитительную гадость, свою светоносную мерзость!.. Поведи нас за собой в адову бездну! ? восторженно воскликнула Дщерь, обнимая Малеева худой рукой с голубыми загнутыми когтями, жадно и мокро целуя в шевелящиеся губы. Тот легонько пнул назойливую ведьму. Та с урчанием, изгибая бедра, отскочила, потирая ушибленную ногу. Встала рядом с Коробейниковым, и тот почувствовал исходящий от нее мускусный звериный запах.
?«Федор Федорович, отставной майор Советской Армии, и Леонида Леонидовна, бухгалтер мукомольного комбината, вскрыли заиндевелую дверь морга и остановились у оцинкованного стола, где под синей лампочкой, обнаженная, с выпуклым животом, лежала умершая
роженица?» ? Малеев зачитал из тетрадки первый абзац и оглядел слушателей, довольный произведенным впечатлением. На одних лицах застыли жуткие улыбки ожидания. На других отразился вожделенный страх. Кто-то тихо вздохнул: «Вот он, долгожданный ужас!»Кто-то осенил себя крестным знамением, начиная его от пупка ко лбу, и слева направо.
? Все говорят: «Россия ? Богородица», а она ? Дьявородица. Папочка славит приход Антихриста, ? Дщерь выдохнула в ухо Коробейникова струю едких звериных запахов.
Малеев продолжил чтение:
?«Живот у роженицы был твердый, синий, с продольной полосой. Рыжеватый лобок был в инее. На голой стопе чернильным карандашом был начертан номер «6». На закрытых глазах лежали пятаки. «Комсомолкой была», ? произнес Федор Федорович, снял с глаз пятаки и медленно, сочно их облизал?»
? Вот оно, начинается, ? обморочно, сладострастно произнесла Дщерь, закатывая глаза, ? Папочка в бездну пошел. В этом ? русская жизнь, русская душа, русская преисподняя. Пишет о мерзости, а кругом расцветают фиалки. Ведет нас во тьму кромешную, а душа белее, чем
снег, ? Дщерь содрогалась от наслаждения, сжимая худые бедра, и Коробейников испугался, что она может упасть и забиться в сладострастных конвульсиях.
?«Леонида Леонидовна стряхнула с живота покойницы синеватую изморозь. Выковыряла из пупка ледяную крошку. «Не уберегла себя, красавица. Не стала пить настой пустырника». Федор Федорович достал из-за голенища сапожный нож. С прищуром примерился и провел лезвием по животу, от пупка к лобку, делая твердый хрустящий надрез. Аккуратно, как режут хлеб, сделал еще два надреза, перпендикулярно к первому. Стал растворять живот, отматывая в обе стороны рулончики сала с красными прожилками. В животе, похожий на замороженную курицу, твердый, льдистый, открылся младенец. Он улыбался?»
? Папочка ? великий богоборец. Он к Богу через богохульство идет. Он в аду свой рай отыскал. Он в ад опустился и там Христа поджидает. Его в аду первым Христос обрящет. В России Бог опрокинутый. В аду вниз головой висит, ? Дщерь бормотала, болезненно изгибалась в талии, мотала пучком волос. По лицу пробегала мучительная мелкая судорога. В ней билась неутолимая страсть. В ее теле не умещалась иная, нечеловеческая сущность. Рвалась наружу, и казалось, она раздерет на себе одежды, обнажит худые голые плечи, костлявые бедра, вся покроется шерстью, падет на четыре лапы и, мяукая, ссыпая с загривка искры, умчится, размахивая длинным полосатым хвостом.
?«Гришенька, недоросль ненаглядный» ? произнес Федор Федорович и сапожным ножом стал выковыривать из мерзлого лона заледенелый эмбрион, брызгая красными кристалликами льда, выдирая его, как выдирают из ледяного целлофана застывшую курицу. Вывалил на ладонь синеватый, слепой комок с улыбающимся лягушачьим ртом. Соскабливал мерзлые пленки, соскребал розовый иней. Очистив, посадил эмбрион на оцинкованный стол, и тот послушно сидел, скрючив ручки, набычив толстый лобик, выпучив прикрытые веками глазки?»
Малеев держал перед собой дрожащую тетрадь. Губы его неустанно шевелились, словно две упитанные гусеницы выедали капустный лист. По лицу блуждала очарованная улыбка, и он, взирая на огромную, во всю стену голубую картину, нарисованную художником Коком, куда-то плыл в вожделенных потоках.
? Большевики для русского человека святые врата доской забили и красноармейца со штыком поставили, а русский человек к Богу не через святые врата, а через черный ход доберется. «Мы свой, мы новый ад построим, кто был святым, тот будет в нем?» ? Дщерь изнемогала от томительной муки и сладости, внимая своему кумиру и возлюбленному. Плыла вместе с ним в лазурных потоках огромной картины, где в золотых отражениях качались мужские половые органы, похожие на возбужденных морских коньков, женские лобки, напоминавшие остроносые рыбьи косяки. Гениталии разных цветов и размеров, как фантастические рыбины, впивались и поедали друг друга.
?«Хочу строганинки отведать?» ? торопила Федора Федоровича нетерпеливая Леонида Леонидовна. Федор Федорович ухватил эмбрион за головку и сапожным ножом стал стесывать младенцу ручки и ребрышки. Нежные лепестки, мерцая льдинками, тонко изгибались, ложились на стол розоватыми стружками, и пахло от них замороженной осетриной?»
Дщерь издала истошный вопль. Кинулась к Малееву. Рухнула перед ним на пол, обнимая его стоптанные неопрятные туфли. Ловила, целовала, сотрясалась гибким, неутолимо страдающим телом. Малеев улыбался, бил ее башмаками в лицо, негромко повторяя: «Дщерь духовная, девка кухонная?» Из разбитого носа у нее текла струйка крови, а из губ, из переполненного рта выступала желтоватая пена.
Ее унесли. Гениального чтеца и писателя подняли из кресла, увлекли в дальний угол, где он вступил в беседу с приезжим зороастрийцем, подносившим к зажигалке свой пропитанный нефтью платок.
Коробейников приблизился к деревянному, грубо сколоченному верстаку, на котором красовались размалеванные маски. Верстак, со своими перекладинами и винтами, напоминал гильотину, а маски были похожи на отрубленные, поставленные в ряд головы. Головы были живые, пучили страшенные глаза, оттопыривали малиновые губища, топорщили черные тараканьи усы, блестели рыжими кудрями, сооруженными из медной терки. Эти маски лепились из мокрой газетной бумаги, покрывались белилами, по-язычески ярко раскрашивались, создавая ощущения стоцветного ужаса. Здесь была пугающая маска солдата-усача с тупым выражением пропитого лица. Голова деревенской дуры Глафиры, дебелой, бурачно-красной, со слюнявыми, расцелованными до десен губами. Жутковатая башка рыцаря Родригеса, высоченная, с кривым носом и пышными, из кроличьего меха бровями. Нарядно-отвратительной выглядела Смерть, ? костистый короб с глазницами, весь разукрашенный нежными лазоревыми цветами. Тут была маска Ярилы-Солнца, оранжевая и круглая, как подсолнух. Маска Козла, похожая на черта, с приклеенной к подбородку мочалкой. Все эти аляповатые, живописные чудовища, яркие и пугающие, предназначались для игрищ и волхований, для ночных вылазок на московские улицы, где ряженные, закутанные в шали и балахоны, с чудовищными размалеванными головами, должны были наводить ужас на запоздалых прохожих.
Тут же, у верстака находились создатели масок. Художник Кок, тощий, с вытянутым, идиотическим лицом, золотым хохолком на макушке, с рыжеватым язычком бороды и изумленно поднятыми золотистыми бровками, под которыми сверкали хохочущие синие глазки.
В своей стеганной, сшитой из цветных лоскутков безрукавке, с вытянутой тонкой шеей, на которой подрагивал остренький чуткий кадык, он напоминал нахохленного петушка. Стоял на тонких ногах, приподнимался на цыпочки, похлопывал себя по бокам тощими руками, словно собирался закукарекать.
Напротив него стоял второй художник, Вас, широкоплечий, с круглым лицом и маленьким сплющенным носом, чернявый, мягкий в движениях, с сонными ленивыми глазами, которые вдруг округлялись, становились большими и пылкими, если взгляд его падал на женщину. Он был облачен в малиновую шелковую косоворотку, осторожно сжимал и разжимал кулаки, как если бы прятал и вновь выпускал острые когти. Был похож на большого откормленного кота, дремлющего в тепле, готового мигом вскочить, страстно кинуться на добычу.
Оба художника выдавали себя за шизофреников, стояли на учете в психдиспансере, что давало им право нигде не работать, числиться инвалидами, получать небольшую пенсию. Раз в год они проходили комиссии, подтверждавшие их болезнь. Тщательно готовились к обследованию, изучали учебники по психиатрии, имитировали мании и бреды, вводя в заблуждение докторов. Однако, эти опасные упражнения постепенно сказывались на их психике. Художники вживались в свое сумасшествие, прятались в нем от участковых, военкомов, домоуправов, всевозможных инспекторов и блюстителей, отвоевывая себе свободу умалишенных, независимость параноиков, раскрепощенное, бескорыстное творчество, которое в любой момент могло привести их в психушку.
Сейчас они готовились к магическому действу, в котором пытались, с помощью лингвистических знаний о праязыке, путем непрерывного повторения какого-либо слова или созвучия, прорваться сквозь обусловленность товарного мира к Абсолюту.
? Бычья кровь? ? начал Кок, скосив головку, нацелив острый клювик, подергивая золотым хохолком, ? бычья кровь, бычья кровь, бычья кровь?
? Бочаров, -отозвался Вас, раздвинув кошачий рот, показывая крепкие белые клыки, ? Бочаров, Бочаров, Бочаров?
? Вы чего? ?по-птичьи подхватил его причитания Кок, напрягаясь, долбя в одно место, продалбливая лунку сквозь трехмерность познаваемого мира в темную глубину, где вдруг влажно и жутко плеснет чернотой безразмерная бездна, ? Вы чего? Вы чего? Вы чего?
? Вечерок, вечерок, вечерок, ? частил Вас, производя колебания, расшатывая незыблемые опоры сознания, которое начинало вибрировать, разрушалось, а в него, как отбойный молоток, вонзалось многократно повторяемое слово, теряя свой смысл, выколупливаясь из кирпичиков мироздания, открывая разуму путь в бездну.
? Чирокко, чирокко, чирокко? ? Кок умело поворачивал режущий инструмент, продолжая протачивать сферу разумного, выбрав на этой сфере одно отдельное слово, лишая его частыми повторениями смысла, погружаясь в бессмыслие, проходя один за другим лежащие под этим словом слои. Туда, откуда ударит чернильный фонтан сумасшествия, и разум, соприкоснувшись с Абсолютом, умрет.
-- Ро-ко-ко, ро-ко-ко, ро-ко-ко? ? вторил Вас, мучительно округлив глаза, с капельками больного пота, похожий на неистового бурильщика, погружающего бур в нефтяной пласт.
?Ко-ко-ро, ко-ко-ро, ко-ко-ро? ? Кок надрывался в непосильной работе, золотой хохолок потемнеет от пота, на тощей шее натянулась синяя жила, и, казалось, он может лопнуть, порваться, превратиться в кучу жил и костей.
Коробейников с болезненной неприязнью прислушивался к этому стрекоту, щебету, скрежету, которые, подобно скрипу ножа по сковородке, травмировали психику, оставляя на ней множество одинаковых тонких царапин. Постепенно раздражение переходило в болезненное опьянение, странное головокружение, словно в мозг вонзили тонкую трубочку и выпивали слой за слоем, как жидкий коктейль. Мозга становилось все меньше, и под сводами опустевшего черепа начинали плавать зыбкие пьянящие туманы. Вместе с тонкой отточенной трубочкой он погружался вглубь самого себя, проходя слои, из которых состоял его сознание. Это были слои «советского», красные, словно спрессованный кумач. Слои «православного», в которых присутствовало золотое и белое, как Успенский собор в Кремле. Слои «крестьянские», белесые, словно сухие снопы, и смугло-коричневые, как венцы в деревенской стене. И под этими преодоленными слоями открывалось нечто первобытное, живое и сочное, зелено-голубое и косматое, как мхи и лишайники, водоросли и речные заводи, ?«языческое», до которого дотянулось его раскрепощенное «Я».
Слушая Кока и Васа, бессчетные переливы одних и тех же обессмысленных звуков, напоминавших тетеревиное бульканье, стрекот кузнечика, птичий первородный язык, Коробейников коснулся в себе сокровенной, спрятанной, «подколодной» природы, где в глухих бочагах вдруг всплывал зеленоголовый, пучеглазый водяной. Под вывороченным пнем вдруг вставал огромный, сутулый, похожий на мшистую корягу леший. В синих речках плескались розовогрудые русалки, сидели на ветках лазоревые пернатые девы, скакали по опушкам могучие человеко-кони, а под каждым цветком притаился маленький демон, с клювиком и стрекозиными крылышками. Цедил зеленый цветочный сок, колдовал, ссорился с соседом, насылал порчу на проходящую босоногую девку, накликал град на посевы, садился на плечо горбатой колдуньи, варившей в горшочке душистые, злые отвары.
? Волга? ? Кок вбросил новое слово, покинув прежнюю, пробуравленную скважину, в которой обломился израсходованный, обессмысленный звук, как обламывается сверло, так и не достигнув вожделенного Абсолюта, ? Волга, Волга, Волга?
? Влага, влага? ? вцепился в подброшенное звукосочетание Вас, разминая его, как мнут и месят тесто, лишая внутренней кристаллической твердости, превращая в тягучее бесформенное вещество.
? Валгалла? ? переиначил слово Кок, сообщая ему мифологическую глубину, погружая в эту глубину тончайший щуп, отыскивая на дне самое непрочное и хрупкое место, сквозь которое можно досверлиться до бесконечности.
Коробейников чувствовал, как их безумие передается ему. Его мозг превращался в разноцветный студень, в котором разжиженно перемещаются видения и образы, словно в колбе, где, не смешиваясь, циркулируют подсвеченные глицерин и спирт, обретая очертания пузырей, грибов и медуз. Он уплывал от себя самого, погружаясь в обезличенное, ему не принадлежащее безумие, где открывалась умопомрачительная красота, абстрактная истина, изначальная внеземная идея, из которых усилиями творцов и художников извлекались обедненные земные слова и формы. Теперь же, словно жидкое стекло, он тянулся к далекой горловине, где что-то, пленительное и необъятное, влекло к себе, и откуда не было возврата.
? Валгалла, валгалла? ? как иволга пел Кок, дрожа зобиком, трепеща цветными лоскутьями безрукавки.
? Влагалище, ? эхом отозвался Вас, набухая под малиновой рубахой, как кот, раздувающий мех.
? Голенище? ? ухнул Кок, превращаясь из иволги в филина.
? Нищий? ? отозвался Вас, беря в рот одно слово, а выпуская другое, вслушиваясь, как убегает от него слово-оборотень, ? Щи, ? вдруг вякнул он и захохотал здоровым смехом веселящегося человека, которому наскучило корчить сумасшедшего. Углядел кошачьими глазами проходившую мимо художницу, облапил ее, стал целовать, а она отбивалась: ? Ну, Вас, ну пусти? Котяра проклятый?
Кок мелко посмеивался, дрожа сухим кадычком, приговаривая:
? Котяра и есть?
Некоторое время в комнате совершалось ровное вязкое движение, напоминавшее нерестилище, где люди терлись один о другого, раздавались внезапные всплески, взлетала похожая на плавник рука, сверкало похожее на чешую украшение. Внезапно возвысил голос чернявый, цыганистый человек, с фиолетовой бородой, чернильными навыкат глазами, серебряной серьгой в розовом ухе, выступавшем из-под сальных кудрей.
? Граждане, прошу внимания!? Ведунья Наталья будет сейчас летать!? Ей удалось победить гравитацию!? Два месяца она была на диете и сбросила шесть килограмм!? Прошу освободить пространство!? У кого есть ключи, часы и другие металлические предметы, просьба вынуть их из карманов и вынести в соседнюю комнату!? ? в этих крикливых, настырных призывах Коробейникову почудилось нечто от провинциально цирка, где готовился номер факира, под цыганской внешностью которого скрывался обычный шарлатан. Отступая к стене, освобождая пустое пространство истоптанного старого паркета, роясь в кармане, где звякнули дверные ключи и денежная мелочь, он приготовился к аттракциону, которым тешили себя доморощенные ведьмы и маги.
Середина комнаты очистилась. Толпа тесно прижалась к стенам. Высоко под потолком мутно желтел в табачном дыму светильник. На середину комнаты вышла босая, очень худая женщина, облаченная в полупрозрачную тунику, сквозь которую проглядывали маленький девичьи груди, хрупкие ключицы, впалый живот с углубленьем пупка и рельефные, обтянутые кожей тазовые кости. На ней не было обуви и другой одежды, видимо, для того, чтобы не увеличивать вес. По той же причине она была пострижена наголо, ее розоватый череп выглядел трогательно, беззащитно, как у пациентки из инфекционной палаты. Глаза ее были прикрыты веками, словно она спала. Своей худобой и легкостью, прозрачностью одежд и грациозной пластикой она напоминала балерину из «Спящей царевны». И казалось, вот-вот, страстно и нежно зазвучит адажио.
? Просьба всем присутствующим помогать Наталье взлететь! Медитируйте, сообщайте ей стартовый импульс! Берите ее гравитацию на себя! Верьте в возможность чуда! ? кудрявый факир с серьгой приседал, сгребая руками невидимые потоки энергий, устремляя их ввысь, к потолку, где светильник был похож на мутную осеннюю луну, под которой во мгле летают невесомые ведьмы. ? Принцип полета очень прост. Биополе человека складывается с электромагнитными полями земли, образуя параллелограмм, где сила гравитации уступает подъемной силе! ? факир раздражал Коробейникова своим упрощенным стремлением объяснить колдовское чудо научной теорией, которая сама по себе развенчивала чудо, превращая волшебное действо в физический эксперимент, ? Прошу включить космическую музыку, способствующую возникновению невесомости!?
Из обшарпанного проигрывателя вдруг раздался одинокий, дребезжащий, тоскливый звук, словно запульсировала и задрожала одна единственная, натянутая на доску струна, испуская печальное, больное стенание. Это был звук осенних болот, тягучих ночных туманов, свистящих гнилых камышей, над которыми в призрачном свете реяли бессчетные прозрачные твари, несметные духи грустной луны, потерявшие плоть, сиротливо гонимые в пустом поднебесье. И слушая эту одинокую больную гармонику, Коробейников испытал знакомую сладкую боль, сиротство неприкаянной, безымянной души, заключенной в бренную плоть, откуда зовут ее ввысь поднебесные заунывные звуки.
Женщина подняла голову, раскрыла веки, и все увидели на бледном изможденном лице огромные, темно-синие, лихорадочно блестящие глаза, в которых была неодолимая воля, молитвенная вера и страсть. Она воздела худые руки, сложила заостренно ладони, словно собиралась рассекать над собой плотный воздух. Привстала на мыски, упираясь гибкими пальцами в растресканный паркет. Потянулась, утончилась, задрожала от напряжения, силясь превратить соприкосновение с полом в малую точку. По ее телу побежали мелкие судороги, от приподнятых пяток, по икрам, бедрам, впалому животу, худым хрупким ребрам, и выше, вдоль тонких жилистых рук. Судороги сотрясали ее, ввинчивали в воздух, как веретено. Она мучительно боролась с землей, порывала с ней, одолевала ее непомерную тяжесть, стремилась оттолкнуться, остро вонзиться ввысь. Земля не пускала, угрюмо тянула вниз, навешивала на ее хрупкое тело непосильные вериги, неподъемные жернова, громадные валуны, затягивая в каменную непроглядную тьму. Женщина не сдавалась, тянулась ввысь, как растение, направляя стебель зыбкого тела навстречу невидимому лучу, что звал ее в небеса.
Коробейников, оставаясь недвижным, стремился к ней, помогал ее взлету, отрывал от паркета ее голые пальцы, молился, направляя на нее жаркий страстный порыв. Его заостренная умоляющая мысль, ставшее огромным сердце превратились в двигатель, который помогал женщине взлететь. Бренная, отягощенная плоть тянула вниз. Грехи, привязанность к земным наслаждениям, ожесточенный и дерзкий разум не пускали ввысь.Но душа, услышав печальный звук одинокой струны, откликаясь на «музыку сфер», хотела взлететь, туда где была его родина, где реяли родовые духи, туманно мелькали родные, полузабытые лица, звали к себе, и он, порывая с землей, желал оказаться среди их прозрачного, невесомого сонмища.
И все, кто стоял вокруг, преобразились, перестали ерничать и смеяться, молились, отдавали свои силы, веря, что женщина утратит последние остатки телесности и в прозрачном луче взмоет к потолку, к желтому, как луна, светильнику, уйдет сквозь него в бескрайний простор небес.
Женщина вдруг опала, сникла, словно соскользнула с тончайшей спицы. Бессильно опустилась на пол, уронив безвольные руки. Глаза, еще секунду назад, огромные, черно-синие, выпукло-блестящие, потухли, запали, обмелели, будто из них вытекла живая влага, и женщина стала похожа на сухую мертвую бабочку с оборванными, пыльными крыльями. Музыка смолкла.
?Кто-то нам сильно мешает! ? рассерженно закричал чернобородый факир, гневно тряся в ухе серебряной серьгой, ? Среди нас находится вредный колдун! Мешает образованию соленойдных полей!?Перестань мешать, сатана, иначе сокрушу тебя встречным ударом!? Заговариваю тебя, устраняю, отключаю твое биополе! ? обращался факир к невидимому врагу, вращая перед толпой руками, словно вычерпывал из комнаты злую энергию, выплескивал горстями в окно, ? Совершаем вторую попытку!? Поможем Наталье!? Думаем все о небесном!? О рублевской «Троице»? О Гималаях? О космонавте Юрии Гагарине?
Снова заиграла музыка, заунывная, печально-тягучая, словно звук излетал из нагретых солнцем камней в рыжей безводной пустыне, над которой несется солнечный прах истлевших библейских костей.
Женщина ожила. Поднялась в полупрозрачном облачении, в котором слабо сквозило хрупкое тело. Потопталась гибкими пальцами по паркету, как балерина на пуантах. Воздела руки, сделав несколько волнообразных движений, щупая воздух, собираясь взмахнуть и взлететь. Вытянулась по лучу, упираясь стопами в слабое зеркальце, от которого вверх, туманно и призрачно восходил столп света, пропадая в стекле плафона. Ее тело превратилось в дрожащую тетиву, трепетало, вздрагивало. Вступило в страшную неравную схватку с земной гравитацией, планетарной угрюмой мощью. Уповало на чудо, на высшую волю, которая вырвет ее из кромешного бытия, где властвует смерть, господствует ограниченное неверное знание, примет ее на небо.
Коробейников был околдовал музыкой восточных пустынь, в которых тянулись забытые племена и народы, рождались и таяли образы древних религий. На рыжих холмах люди в пыльных хламидах слушали дивную проповедь, сомневались, страшились. Спаситель облекался в голубой фаворский покров, возносился над ними, стоял в небесах на пучке голубых лучей.
Коробейников молился, глядя на хрупкую танцовщицу. О том, чтобы совершилось чудо и их обоих заметили свыше. Услышали их искренний страстный зов. Освободили от гравитации смерти, от бессчетных земных могил, утягивающих в свою глубину. Живыми, не познавшими тленья, взяли на небо. Его умоляющая, верящая в чудо душа, взывала к Господу, чтобы тот на мгновенье сместил непреложные земных законов, раскрыл беспощадный волчий капкан, в который уловлена жизнь, и он, утратив вес и вещественность, прозрачный для света, не отбрасывая тени, вознесся на небо.
Вокруг все молились, как в храме. Эта коллективная жаркая мольба помещала женщину в едва заметное серебристое облако. Словно вокруг нее распадались молекулы воздуха, создавалось иное, не подвластное тяготению вещество, копились неведомые, неземные энергии. Вот-вотиз-под ног ударит пышный огонь, толкнет ввысь, к закопченному лепному потолку, к замутненному плафону, утянет сквозь этажи и железную кровлю, в дымное московское небо, и женщина, удаляясь, сбрасывая серебристое облако, растает, словно звезда.
Коробейникову казалось, что ее гибкие пальцы отрываются от паркета, она начинает облекаться в фиолетовый лепесток фаворского света. Возрадовался, что молитва его услышана, что Господь выделил его из других и даровал великое чудо. Но этот миг самодовольства оборвал сотворяемое чудо. Фиолетовый свет померк. Женщина слабо вскрикнула, стала подламываться. Состоящая из нескольких переломившихся отрезков, упала на пол, похожая на подстреленную худую цаплю. Медленно вытянулась в предсмертной муке. Из узких ноздрей по бледному лицу покатились две тонкие струйки крови.
Все бросились к ней. Стали подымать. Факир отгонял их гневными взмахами:
? Не прикасайтесь!? Не мешайте выйти из астрала!.. Возможны деформации? Пусть восстановится кривизна магнитных полей? Земля, Юпитер и Сатурн сложили свою гравитацию, и это привело к неудаче?
Женщину осторожно подняли, понесли в соседнюю комнату. Разочарованному Коробейникову это напоминало балет, в котором уносят со сцены станцевавшую смерть балерину.
Чувствуя опустошенность и слабость, стал искать глазами Саблина, чтобы позвать и 
уйти.
Однако, музыка продолжала звучать, утрачивая заунывную мелодичность, обретая жаркий, горячечный ритм. Казалось, в кассетнике дышит огромное, жаркое легкое, сквозь свищ вырывается накаленный шумный воздух. Выскочил дюжий парень в косоворотке, подпоясанный красным ремешком, с белыми, расчесанными на прямой пробор волосами. Лицо его было со следами загубленной в пьянстве красоты. На лбу красовалась золотая перевязь. Он был похож на состарившегося Леля. Под музыку мощно, ритмично стал водить плечами, двигать сжатыми кулаками. Синие глаза яростно зыркали, ухарки подмигивали. Из раскрытых губ, сквозь желтоватые зубы, стала вырываться неистовая песня:

Товарищ Ленин, ты не виноват.
Тебя надул товарищ Карла Маркс.
Ты жил давно, почти сто лет назад,
А на Руси тогда варили квас?

Парень водил глазами налево-направо, выхватывая из толпы себе на помощь других певцов, и те начинали петь. Как и он, сжимали кулаки, вздували бицепсы, начинали топтаться, наклонялись в разные стороны, медленно двигались по кругу.

Теперь над Русью грай веселых птиц.
Они сидят у нас на головах.
Клюют глаза у мертвых кобылиц,
Справляют свадьбы в рухнувших церквах?

Хоровод становился тесней. Огромное легкое в кассетнике свистело, шумело. Казалось, люди двигаются вокруг лесного костра, на глухой поляне. Все они ? беглецы, партизаны, «лесные братья», ушедшие от гонителей и святотатцев в заповедные рощи. Спрятались от недобрых глаз в непроглядной чащобе, укрылись от соглядатаев, от парторгов, участковых, комендантов, агентов в свою шизофрению, в свое безумное непотребное искусство, как в шумящий, охваченный бурею лес.

Но мы опять наточим топоры,
Опять уйдем в зеленый шум дубрав.
И веселиться будем до зари.
Ах, старый Карла, ты совсем не прав?

Коробейников начинал подпевать. Его затягивало в топочущий хоровод, влекло вокруг горячего костра, озарявшего вершины ночных деревьев. Он был, как и все, партизан, беглец, скрытник. Не лег под тяжкую пяту государства. Не устрашился жестоких законов, «черных воронков», опутанных проволокой зон. Отверг парады и демонстрации, помпезные песни и лозунги. Не искусился на угрозы и лукавые уговоры, а ушел в леса, облекся в льняные одежды, волчьи меха. Водит колдовской хоровод, выдыхает жаркую безумную песню, от которой сотрясается воздух, гул идет по окрестным лесам и долам, и от этого трясенья начинают трескаться кремлевские стены и башни, и от рубиновых звезд откалываются заостренные наконечники.

Мы запалим горячие костры,
У бочки выбьем золотое дно.
И встретим песней алый свет зари,
И с нами Бог наш светлый заодно?

И пусть нагрянут злобные стражники, царские стрельцы, комиссары в кожанках, солдаты в синих околышках. Схватят, скрутят, опрокинут наземь, станут топтать и мучить. Свершится чудо. В руках ловцов останутся льняные рубахи, клочья звериного меха, нитка стеклянных бус, а певцы и танцоры обернутся дроздами и сойками, взмоют к вершинам и умчатся прочь от преследователей, оглашая Русь птичьими кликами.

И пусть над Русью грай веселых птиц,
И на крестах могильных свежий снег.
Мы оседлаем белых кобылиц,
И на зарю направим резвый бег?

И кто он такой, Коробейников? Восторженный певец гигантских строек, целинных жатв, атомных реакторов и циклотронов, воспевающий державную красоту и величие государства? Или «повстанец», беглец, лесной язычник? Он ? художник, свободный в своем одиночестве, жадно внимающий звукам земли и неба, ненастырный в погоне за впечатлениями, свой со всеми, зорко и радостно взирающий на картины и образы, которые, данным ему от Бога талантом, перенесет в свою новую книгу.

Товарищ Ленин, ты не виноват.
Тебя надул товарищ Карла Маркс.
Он жил давно, почти сто лет назад.
А на Руси тогда варили квас.

Песня кончилась. Все кто пел, горячие, жарко дышащие, не хотели прерывать пляс. Играли бицепсами, словно сжимали в кулаках топоры. Двигали плечами, похожие на косцов. Топотали, будто обминали огромное, в снегах, костровище. Кассетник продолжал грохотать, завывал, извергал безумную музыку, в которой дышали сделанные из овечьих шкур волынки, свистели берестяные дудки, звенели бубны, верещали трещотки, и кто-то неистово, по-разбойничьи, посвистывал.
? Ряженные, выходи! -тонко, с клекотом, прокукарекал Кок. Метнулся к верстаку, где пялились размалеванные жуткие маски. Схватил ту, что изображала деревенскую дуру Глафиру, сунул в картонный короб свою длинную, с золотым хохолком и острой бородкой голову. И по комнате поплыла набеленная, с бурачным румянцем девка, озирала всех огромными, словно синие блюдца глазами, норовила лобызаться толстенными, малиновыми, размазанными в поцелуях губами:
? У меня пизденка не простая, а золотая, ? похабно подставлялась она гостям, и те ее лапали.
Художник Вас ухватил скуластый костяной череп с пустыми глазницами, весь изрисованный нежными лазоревыми цветами. Опрокинул себе на голову. И улыбчивая беззубая Смерть, ласковая и нарядная, заглядывала всем в лица, приговаривала:
? А ты мне люб. Я твоя невеста. Айда венчаться, ? и тот, к кому она приникала, в страхе отскакивал и крестился.
И уже танцевало, кружилось яростное, желто-оранжевое, как подсолнух, Ярило, обжигая всех пышными лепестками. Скакал и блеял уродливый страшный Козел с заостренным клочком бороды. Рыцарь Родриг
Читать дальше →