Рейтинг
0.00

Наука

1 читатель, 351 топик

СМЕРТИ НЕТ. ВИРТУАЛЬНОЙ

Наука
Испанские ученые бросили вызов старухе с косой
Специалисты кафедры клинической психологии и психобиологии из Университета Барселоны поставили эксперимент, который подтвердил, что виртуальная реальность помогает снизить страх ухода из жизни. Как пишет журнал Plos One, для этого участникам перформанса создали иллюзию выхода из тела, о котором говорят пережившие клиническую смерть.
По статистике, каждый двадцатый человек хотя бы раз в жизни ощущал, как будто он покидает собственное физическое тело и даже видит его со стороны. Это ощущение, возникающее у некоторых на грани смерти, до сих пор не изучено до конца. Кроме того, во время клинической смерти у некоторых людей возникает измененное состояние сознания, в котором они получают так называемые околосмертные переживания. Это могут быть ощущение эйфории, движения сквозь тоннель, яркие огни, встреча с духовными сущностями, панорама всего жизненного опыта, а также выход из тела.
Читать дальше →

БЕССМЕРТИЕ НЕ ЗА ГОРАМИ?

Наука
Испанские и американские ученые из Института Солка установили, что стволовые клетки могут порождать другие ДНК и остаются при этом молодыми. Опыты на мышах показали, что в организме грызунов замедлялось старение и продлевалась жизнь. Неужели сделан очередной шаг к бессмертию?
Ранние исследования испанского Национального центра по изучению рака в этой области показали, что взрослые клетки могут трансформироваться (превращаться в стволовые) под воздействием четырех факторов транскрипции: четырех белков, которые участвуют в переносе информации с ДНК на РНК. Теперь ученые выяснили, что в живом организме этот процесс идет куда сложнее. Исследователи определили, что у мышей экспрессия этих четырех белков (OCT4, SOX2, KLF4 и MYC) не только вызывает перепрограммирование клеток, но и способствует старению и повреждению других клеток — они перестают делиться, но не погибают. Эти стареющие клетки вырабатывают противовоспалительные белки цитокины, в частности интерлейкин-6, который заставляет перепрограммироваться соседние клетки.
Читать дальше →

Джордж Оруэлл. Вспоминая войну в Испании

Наука

На стороне Второй Республики сражалось немало достойных людей. Оруэлл, автор антиутопии «1984» оказался среди них, и пишет с грустью и любовью о проигравших. Однако надо помнить, что если бы республиканцы победили, то власть получили бы большевики, которые перестреляли бы этих достойных людей в кратчайшие сроки. Впрочем, это славное дело Компартия Испания начала еще во время войны в 1937 году. Но Оруэлл пишет не об этом, а о людях-идеалистах…

I. Прежде всего, о том, что запомнилось физически, - о звуках, запахах, зримом облике вещей.

Странно, что живее всего, что было потом на испанской войне, я помню неделю так называемой подготовки, перед тем как  нас отправили на фронт, - громадные кавалерийские казармы в Барселоне, продуваемые ветрами денники и мощенные брусчаткой дворы, ледяная вода из колонки, где мы умывались, мерзкая еда, которую сдабривали ложечки вина, девушки в брюках - служащие милиции, рубившие дрова под котел, переклички ранним утром и комическое впечатление, производимое моей простецкой английской фамилией рядом с звучными именами Мануэль Гонсалес, Педро Агилар, Рамон Фепелос, Роке Баластер, Хайме Доменеи, Сс-бастиап Вильтрон, Рамон Нуво Босх. Называю именно этих людей, потому что помню каждого из них. За исключением двоих, которые были просто подонками и теперь наверняка со рвением служат у фалангистов, все они, вероятно, погибли. О двоих я это знаю точно. Старшему из них было лет двадцать пять, младшему - шестнадцать.

Одно из существенных воспоминаний о войне - повсюду тебя преследуют отвратительные запахи человеческого происхождения. О сортирах слишком много сказано писавшими про войну, и я бы к этому не возвращался, если бы наш казарменный сортир не внес свою лепту в разрушение моих иллюзий насчет гражданской войны в Испании. Принятое в романских странах устройство уборной, когда надо садиться на корточки, отвратительно даже в лучшем своем исполнении, а наше отхожее место сложили из каких-то полированных камней, и было там до того скользко, что приходилось стараться изо всех сил, чтобы устоять на ногах. К тому же оно всегда оказывалось занято. Память сохранила много другого, столь же отталкивающего, но мысль, потом так часто меня изводившая, впервые мелькнула в этом вот сортире: "Мы солдаты революционной армии, мы защищаем демократию от фашистов, мы на войне, на справедливой войне, а нас заставляют терпеть такое скотство и унижение, словно мы в тюрьме, уж не говоря про буржуазные армии". Впоследствии было немало такого, что способствовало подобным мыслям,- скажем, тоска окопной жизни, когда нас мучил зверский голод, склоки да интриги из-за каких-нибудь объедков, затяжные скандалы, которые вспыхивали между людьми, измученными нехваткой сна.

Сам ужас армейского существования (каждый, кто был солдатом, поймет, что я имею в виду, говоря о всегдашнем ужасе этого существования) остается, в общем-то, одним и тем же, на какую бы войну он ни угодил. Дисциплина - она одинакова во всех армиях. Приказы надо выполнять, а невыполняющих наказывают, между офицером и солдатом возможны лишь отношения начальника и подчиненного. Картина войны, возникающая в таких книгах, как "На Западном фронте без перемен", в общем-то, верна. Визжат пули, воняют трупы, люди, очутившись под огнем, часто пугаются настолько, что мочатся в штаны.

Конечно, социальная среда, создающая ту пли другую армию, сказывается на методах ее подготовки, па тактике и вообще на эффективности ее действий, а сознание правоты дела, за которое сражается солдат, способно поднять боевой дух, хотя боевитость скорее свойство гражданского населения. (Забывают, что солдат, находящийся где-то поблизости от передовой, обычно слишком голоден и запуган, слишком намерзся, а главное, чересчур изнурен, чтобы думать о политических причинах войны.) Но законы природы неотменимы и для "красной" армии, и для "белой". Вши - это вши, а бомбы - это бомбы, хоть ты и дерешься за самое справедливое дело на свете.

Зачем разъяснять вещи, настолько очевидные? А затем, что и английская, и американская интеллигенция в массе своей явно не представляла их себе и не представляет по-прежнему. У людей короткая память, но оглянитесь чуток назад, полистайте старые номера "Нью массез" или "Дейли уоркер" - на вас обрушится лавина воинственной болтовни, до которой были тогда так охочи наши левые. Сколько там бессмысленных избитых фраз! И какая невообразимая в них тупость! С каким ледяным спокойствием наблюдают из Лондона за бомбежками Мадрида! Я не имею в виду пропагандистов из правого лагеря, всех этих ланнов, гарвинов et hoc genus'; [' И прочих в том же роде (лат.)] о них, что и толковать. Но вот люди, которые двадцать лет без передышки твердили, как глупо похваляться воинской "славой", высмеивали россказни об ужасах войны, патриотические чувства, даже просто проявления  мужества,- вдруг они начинали писать такое, что, если переменить несколько упомянутых ими имен, решишь, что это  - из  "Дейли мейл" образца 1918 года. Английская интеллигенция если и верила во что безоговорочно, так это в бессмысленность войны, в то, что она - только горы трупов да вонючие сортиры и что она никогда не может привести ни к чему хорошему. Но те, кто в 1933 году презрительно  фыркал,  услышав,  что  при определенных обстоятельствах необходимо сражаться за свою страну, в 1937 году начали клеймить троцкистом и фашистом всякого, кто усомнился бы в абсолютной правдивости статей из "Нью массез", описывающих, как раненые, едва их перевязали, рвутся снова в бой.

Причем метаморфоза левой интеллигенции, кричавшей, что "война-это ад", а теперь объявившей, что "война - это дело чести", не только не породила чувства несовместимости подобных лозунгов, но и свершилась без промежуточных стадий. Впоследствии левая интеллигенция по большей части столь же резко меняла свою позицию, и не один раз. Видимо, их очень много, и они составляют основной костяк интеллигенции - те, кто в 1935 году поддерживал декларацию "Корона и страна", два года спустя потребовали "твердой линии" в отношениях с Германией, еще через три присоединились к Национальной конвенции, а сейчас настаивают на открытии второго фронта.

Что касается широких масс, их мнения, необычайно быстро меняющиеся в наши дни, их чувства, которые можно регулировать, как струю воды из-под крана,- все это результат гипнотического воздействия радио и телевидения. У интеллигентов подобные метаморфозы, я думаю, скорее вызваны заботами о личном благополучии и просто о физической безопасности. В любую минуту они могут оказаться и "за" войну, и "против" войны, ни в том, ни в другом случае отчетливо не представляя себе, что она такое. С энтузиазмом рассуждая о войне в Испании, они, разумеется, понимали, что на этой войне тоже убивают и что  оказаться  убитым  нерадостно,  однако  считалось, будто  солдат Республиканской  армии  война  почему-то не обрекает  на  лишения.

У республиканцев даже сортиры воняли не так противно, а дисциплина не была настолько суровой. Просмотрите "Нью стейтсмен", чтобы убедиться: именно так и рассуждали, да и теперь о Республиканской армии пишется все тот же вздор.

Мы стали слишком цивилизованными, чтобы уразуметь самое очевидное. Меж тем истина совсем проста. Чтобы выжить, надо драться, а когда дерутся, нельзя не перепачкаться грязью. Война - зло, но часто меньшее из зол. Взявшие меч и погибают от меча, а не взявшие меча гибнут от гнусных болезней. Сам факт, что надо напоминать о таких банальностях, красноречиво говорит, до чего мы дошли за годы паразитического капитализма.

II. В добавление к сказанному несколько слов о жестокостях. Я мало видел жестокостей на войне  в Испании.  Знаю, что они иной раз  чинились республиканцами и намного чаще (да и сегодня это продолжается) фашистами.

Что меня поразило и продолжает поражать - так это привычка судить о жестокостях, веря в них или подвергая их сомнению, согласно политическим предпочтениям судящих. Все готовы поверить в жестокости, творимые врагом, и никто - в творимые армией, которой сочувствуют, факты при этом попросту не принимаются  во внимание.  Недавно я  набросал  перечень жестокостей, совершенных с 1918 года до сегодняшнего дня, оказалось, каждый год без исключения где-то совершают жестокости, и трудно припомнить, чтобы хоть раз и левые, и правые приняли па веру свидетельства об одних и тех же бесчинствах. Еще удивительнее, что в любой момент ситуация может круто перемениться,  и  то, что  вчера еще считалось  бесспорно доказанным бесчинством, превратится в нелепую клевету - лишь оттого, что иным стал политический ландшафт.

Что касается  нынешней войны, ситуация необычна, поскольку  наша "кампания жестокостей" была проведена еще до первых выстрелов, причем проводили ее главным образом левые, хотя при нормальных условиях они всегда твердили, что пе верят в рассказы про всякие бесчинства. Правые же, которые так много шумели о жестокостях, пока шла война 1914-1918 годов, предпочли бесстрастно наблюдать происходившее в нацистской Германии, решительно не замечая в ней никакого зла. Но как только началась война, вчерашние про-нацисты во всю закричали о чудовищных ужасах, тогда как антифашистами вдруг овладели сомнения, вправду ли существует гестапо. Тут не только результат советско-германского пакта. Частично все это вызвано тем, что до войны левые ошибочно полагали, будто никогда Германия не нападет на Англию, а оттого можно высказываться и в антинемецком, и в аптибританском духе, частично - тем,  что  официальная  военная  пропаганда  присущими  ей отвратительным лицемерием и самонадеянностью обязательно побудит умного человека проникнуться симпатией к врагу. Цена, которую мы заплатили за систематическую ложь в годы первой мировой войны выразилась и в чрезмерном германофильстве по ее окончании. С 1918 по 1933 год вас освистали бы в любом левом круэдке если бы вы высказались в том духе, что Германия тоже несет хотя бы долю ответственности за войну. Наслушавшись в те годы столько желчных комментариев по поводу Версальского договора, я что-то не вспомню не то что споров, но хотя бы самого вопроса: "А что было бы, если бы победила Германия?" Точно так же обстоит дело с жестокостями. Правда сразу начинает восприниматься как ложь, если исходит от врага. Я заметил, что люди, готовые принять на веру любой рассказ о бесчинствах, творимых японцами в Нанкине в 1937 году, не верили ни слову о бесчинствах, совершаемых в Гонконге в 1942-м. Стараются даже убедить себя, будто нанкинских жестокостей как бы и не было, просто о них теперь разглагольствует английское правительство, чтобы отвлечь внимание публики.

К сожалению, говоря о бесчинствах, сказать, придется о вещи, куда более горькие, чем это манипулирование фактами, становящимися материалом для пропаганды. Горько то, что бесчинства действительно имеют место. Скептицизм нередко порождается тем, что одни и те же ужасы приписываются каждой войне, но  из этого, прежде всего, следует подтверждение истинности подобных рассказов.

Конечно, в них воплощаются всякие фантазии, но лишь оттого, что война создает возможность превратить эти небылицы в реальность. Кроме того - теперь говорить это немодно, а значит, надо об этом сказать,- трудно сомневаться в том, что те, кого с допущениями можно назвать "белые", в своих бесчинствах отличаются особой жестокостью, да и бесчинствуют больше, чем "красные". Скажем, относительно того, что творят японцы в Китае, никакие сомнения невозможны. Невозможны они и относительно рассказов о фашистских бесчинствах в Европе, совершаемых вот уже десять лет. Свидетельств накоплено великое множество, причем в значительной части они исходят от немецкой прессы и радио.

Все это действительно было - вот о чем надо было думать. Это было, пусть то же самое утверждает лорд Галифакс. Грабежи и резня в китайских городах, пытки в подвалах гестапо, трупы  старых  профессоров-евреев, брошенные в выгребную яму, пулеметы, расстреливающие беженцев па испанских дорогах,- все это было, и не меняет дела то обстоятельство, что о таких фактах вдруг вспомнила "Дейли телеграф" - с опозданием в пять лет.

III. Теперь два запомнившихся мне эпизода, первый из них ни о чем в особенности не говорит, а второй, думаю, до некоторой степени поможет понять атмосферу революционного времени.

Как-то рано утром мы с товарищем отправились в секрет, чтобы вести снайперский огонь по фашистам, дело происходило под Уэской. Их и наши окопы разделяла полоса в триста ярдов - дистанция, слишком большая для наших устаревших винтовок, надо было подползти метров на сто к позициям фашистов, чтобы при удаче кого-нибудь из них подстрелить через щели в бруствере. На паше горе нейтральная полоса проходила через открытое свекольное поле, где негде было укрыться, кроме двух-трех канав, туда надлежало добраться затемно, а возвращаться с рассветом, пока не взошло солнце. В тот раз ни одного фашистского солдата не появилось - мы просидели слишком долго, и нас застала заря. Сами мы сидели в канаве, а сзади - двести ярдов ровной земли, где и кролику не затаиться. Мы собрались с духом, чтобы все же попробовать броском вернуться к своим, как вдруг в фашистских окопах поднялся гвалт, и загомонили свистки. Появились наши самолеты. И тут из окопа выскочил солдат, видимо, посланный с донесением командиру, он побежал, поддерживая штаны обеими руками, вдоль бруствера. Он не успел одеться и на бегу подтягивал штаны. Я не стал в него стрелять. Правда, стрелок я неважный и вряд ли со ста ярдов попал бы, да и хотелось мне одного - добежать назад, пока фашисты заняты самолетами. Но при всем том не выстрелил я главным образом из-за того, что у него были спущены штаны. Я ведь ехал сюда убивать "фашистов", а этот, натягивающий штаны,-какой он "фашист", просто парень вроде меня, и как в него выстрелить?!

О чем говорит этот случай? Да ни о чем в особенности, потому что такое все время происходит на любой войне. Второй случай - совсем другое дело. Не уверен, что смогу о нем рассказать так, чтобы вы были тронуты, но, поверьте, на меня он произвел глубочайшее впечатление и дал почувствовать моральный дух того времени.

Еще когда я проходил подготовку, как-то появился у нас в казарме жалкий мальчишка из барселонских трущоб. Он был оборван и бос. Да и кожа у него была совсем темная (видимо, примешалась арабская кровь), и жестикулировал он отчаянно, не как европейцы,- особенно запомнилась мне протянутая рука с вертикально поставленной ладонью, чисто по-индейски. Как-то у меня стянули пачку дешевеньких сигар, тогда их можно было еще купить. По глупости я доложил об этом офицеру, и один из тех прохвостов, о которых я упоминал, тут же закричал, что у него тоже кое-что пропало - 26 песет. Почему-то офицер сразу решил, что вор - тот темнокожий подросток. В милиции за воровство карали очень сурово, теоретически могли даже расстрелять. Несчастного парнишку повели в караулку и обыскали, он не сопротивлялся. Всего больше меня поразило, что он почти и не пытался доказать свою невиновность.

Фатализм его говорил о том, в какой же отчаянной нужде он вырос. Офицер приказал ему раздеться. Со смирением, внушавшим мне ужас, он снял с себя все до последнего лоскута, тряпки его перетряхнули, Понятно, не нашлось ни сигар, ни монет, он их действительно не крал. Самое печальное было то, что и потом, когда подозрения отпали, он стоял все с тем же выражением стыда на лице. Вечером я пригласил его в кино, угостил коньяком и шоколадом. Впрочем, сама попытка загладить деньгами мой проступок перед ним - разве это не ужасно? Ведь, пусть на минуту, я решил, что он вор, а такое не искупается.

Прошло несколько недель, я уже был на фронте, и у меня начались неприятности с солдатом моего отделения. Я получил звание "капо", то есть капрала, и под моей командой находилось двенадцать человек. На фронте стояло затишье, было чудовищно холодно, и главная моя забота состояла в том, чтобы часовые не засыпали на посту. И вдруг один солдат отказывается идти в караул, утверждая - вполне справедливо,- что позиция, куда его направили, пристреляна противником. Человек он был хилый, вот я и сгреб его в охапку, насильно заставляя выполнить приказ. Остальные тут же прониклись ко мне враждебностью - испанцы, когда их хватают, похоже, взрываются быстрее, чем мы. Меня вмиг окружили с криками: "Фашист! Фашист! Отпусти его! Тут не буржуйская армия, ты, фашист!" и т. д. Насколько позволял моя скверный испанский, я отвечал им, тоже крича во всю глотку, что приказы надо выполнять, начавшись с пустяка, вырос один из тех грандиозных скандалов, которые разваливают всякую дисциплину в Республиканской армии. Кто-то был на моей стороне, другие против меня. Рассказываю я об этом к тому, что горячее всех меня поддерживал тот чумазый паренек. Едва разобравшись, что к чему, он пробился поближе ко мне и принялся страстно доказывать мою правоту. Он орал, вытягивая руку по-индейски: "Да вы что, он же у нас самый хороший капрал!"

Позднее он подал просьбу перевести его в мое отделение.

Почему это происшествие так меня растрогало? Потому что в обычных обстоятельствах было бы немыслимо, чтобы между нами снова установилась симпатия. Как бы я ни старался извиниться за то, что подозревал его в краже, это его не смягчило  бы, а только еще  более ожесточило. Спокойная цивилизованная жизнь имеет еще и ту особенность, что развивает крайнюю, чрезмерную тонкость чувств, при которой любые из главнейших человеческих побуждений начинают выглядеть слишком грубыми. Щедрость ранит так же сильно, как черствость, а  проявления благодарности неприятны не меньше, чем свидетельства черствости души. Но в Испании 1936 года мы переживали ненормальное время. Широкие чувства и жесты там казались естественнее, чем бывает обычно. Я мог бы рассказать еще десяток похожих историй, которые ничего примечательного в себе не содержат, однако врезались мне в память, потому что в них тот особый воздух времени, когда все ходили в потрепанных костюмах, а со стен сверкали яркие краски революционных плакатов, и друг к другу обращались только словом "товарищ", и можно было за пенни купить на любом углу отпечатанные листовками на прозрачной бумаге антифашистские стихи,  а выражения  вроде  "международной  солидарности пролетариата" произносились с пафосом, потому что неграмотные люди, любившие их повторять, верили, что такие фразы что-то означают. Разве можно испытывать к человеку дружеское расположение и поддержать его в минуту спора, если, заподозрив, что ты у этого человека что-то украл, тебя в его присутствии бесцеремонно обыскивали? Нельзя, конечно - и все-таки можно, если вас объединило нечто такое, что придает чувствам широту. А это одно из косвенных следствий революции, хотя в данном случае революция осталась незавершенной и, как все понимали, была обречена.

IV. Борьба за власть между различными группировками Испанской Республики - тема больная и слишком сложная, я не хочу ее касаться, не пришло еще время.

Упоминаю об этом с единственной целью предупредить: не верьте ничему, или почти ничему из того, что пишется про внутренние дела в правительственном лагере. Из каких бы источников ни исходили подобные сведения, они остаются пропагандой, подчиненной Целям той или иной партии - иначе сказать, ложью.

Правда о войне, если говорить широко, достаточно проста. Испанская буржуазия увидела возможность сокрушить рабочее движение и сокрушила его, прибегнув к помощи нацистов, а также реакционеров всего мира. Сомневаюсь, чтобы когда бы то ни было удалось определить суть случившегося более точно.

Помнится, я как-то сказал Артуру Кестлеру: "История в 1936 году остановилась",-и он кивнул, сразу поняв, о чем речь. Оба мы подразумевали тоталитаризм - в целом и особенно в тех частностях, которые характерны для гражданской войны в Испании. Еще смолоду я убедился, что нет события, о котором правдиво рассказала бы газета, но лишь в Испании я впервые наблюдал, как газеты умудряются освещать происходящее так, что их описания не имеют к фактам ни малейшего касательства - было бы даже лучше, если бы они откровенно врали. Я читал о крупных сражениях, хотя на деле не прозвучало ни выстрела, и не находил ни строки о боях, когда погибали сотни людей. Я читал о трусости полков, которые в действительности проявляли отчаянную храбрость, и о героизме победоносных дивизий, которые находились за километры от передовой, а в Лондоне газеты подхватывали все эти вымыслы, и увлекающиеся интеллектуалы выдумывали глубокомысленные теории, основываясь на событиях, каких никогда не было. В общем, я увидел, как историю пишут, исходя не из того, что происходило, а из того, что должно было происходить согласно различным партийным "доктринам". Это было ужасно, хотя, впрочем, в каком-то смысле не имело ни малейшего значения. Ведь дело касалось вовсе не самого главного - речь, в частности, шла о борьбе за власть между Коминтерном и испанскими левыми партиями, а также о стремлениях русского правительства не допустить настоящей революции в Испании. Общая картина, которую рисовали испанские правительственные сообщения, не была лживой. Все главное, что происходило на войне, в этих сообщениях указывалось. Что же касается фашистов с их сторонниками, разве могли они придерживаться такой правды?

Разве они бы сказали о своих истинных целях? Их версия событий являлась абсолютным вымыслом и другой при данных обстоятельствах быть не могла.

Единственный пропагандистский трюк, который мог удастся нацистам и фашистам, заключался в том, чтобы изобразить себя христианами и патриотами, спасающими Испанию от диктатуры русских. Чтобы этому поверили, надо было изображать жизнь в контролируемых правительством областях как непрерывную кровавую бойню (взгляните, как пишут "Католик хералд" и "Дейли мейл" - правда, все это кажется детски невинным по сравнению с измышлениями фашистской печати в Европе), а, кроме того, до крайности преувеличивать масштабы вмешательства русских. Из всего нагромождения лжи, которая отличала католическую и реакционную прессу, я коснусь лишь  одного пункта - присутствия в Испании русских войск. Об этом  трубили все преданные приверженцы Франко, причем говорилось, что численность советских частей чуть ли не полмиллиона. А на самом деле никакой русской армии в Испании не было.

Были летчики и другие специалисты-техники, может быть, несколько сот человек, но не было армии. Это могут подтвердить тысячи сражавшихся в Испании иностранцев, не говоря уже о миллионах местных жителей. Но такие свидетельства  не  значили  ровным  счетом  ничего  для  франкистских пропагандистов, из которых ни один не побывал на нашей стороне фронта. Зато этим пропагандистам хватало наглости отрицать факт немецкой и итальянской интервенции, хотя итальянские и немецкие газеты открыто воспевали подвиги своих "легионеров". Упоминаю только об этом, но ведь в таком стиле велась вся фашистская военная пропаганда.

Меня пугают подобные вещи, потому что нередко они заставляют думать, что в современном мире вообще исчезло понятие объективной истины. Кто поручится, что подобного рода или сходная ложь в конце концов не проникнет в историю? И как будет восстановлена подлинная история испанской войны? Если Франко удержится у власти, историю будут писать его ставленники, и - раз уж об этом зашла речь - сделается фактом присутствие несуществовавшей русской армии в Испании, и школьники будут этот факт заучивать, когда сменится не одно поколение. Но допустим, что фашизм потерпит поражение и в сравнительно недалеком будущем  власть в Испании перейдет в руки демократического правительства - как восстановить историю войны даже при таких условиях?

Какие свидетельства сохранит Франко в достояние потомкам? Допустим, что не погибнут архивы с документами, накопленными республиканцами,- все равно, каким образом восстановить настоящую историю войны? Ведь я уже говорил, что республиканцы тоже часто прибегали ко лжи. Занимая антифашистскую позицию, можно создать в целом  правдивую историю войны, однако это окажется пристрастная история, которой нельзя доверять в любой из самых важных подробностей. Во всяком случае, какую-то' историю напишут, а когда уйдут все воевавшие, эта история станет общепринятой. И значит, если смотреть на вещи реально, ложь с неизбежностью приобретает статус правды.

Знаю, распространен взгляд, что всякая принятая история непременно лжет. Готов согласиться, что история большей частью неточна и необъективна, но особая мета нашей эпохи - отказ от самой идеи, что возможна история, которая  .правдива. В прошлом врали с намерением или подсознательно, пропускали события через призму своих пристрастий или стремились установить истину, хорошо понимая, что при этом не обойтись без многочисленных ошибок, но, во всяком случае, верили, что есть "факты", которые более или менее возможно отыскать. И, действительно, всегда накапливалось достаточно фактов, не оспариваемых почти никем. Откройте Британскую энциклопедию и прочтите в ней о последней войне - вы увидите, что немало материалов позаимствовано из немецких источников. Историк-немец основательно разойдется с английским историком по многим пунктам, и все же останется массив, так сказать, нейтральных фактов, насчет которых никто и не будет полемизировать всерьез.

Тоталитаризм уничтожает эту возможность согласия, основывающегося на том, что все люди принадлежат к одному и тому же биологическому виду. Нацистская доктрина особенно упорно отрицает существование этого вида единства. Скажем, нет просто науки. Есть "немецкая наука", "еврейская наука" и т. д. Все такие рассуждения конечной целью имеют оправдание кошмарного порядка, при котором Вождь или правящая клика определяют не только будущее, но и прошлое.

Если Вождь заявляет, что такого-то события "никогда не было", значит, его не было. Если он думает, что дважды два пять, значит, так и есть. Реальность этой перспективы страшит меня больше, чем бомбы, а ведь перспектива не выдумана, коли вспомнить, что нам довелось наблюдать в последние несколько лет.

Не детский ли это страх, не самоистязание ли - мучить себя видениями тоталитарного будущего?  Но, прежде  чем  объявить  тоталитарный  мир наваждением, которое не может сделаться реальностью, задумайтесь о том, что в  1925 году  сегодняшняя жизнь показалась  бы. наваждением, которое реальностью стать не может. Есть лишь два действенных средства предотвратить фантасмагорию, когда черное завтра объявляют белым, а вчерашнюю погоду изменяют соответственно распоряжению. Первое из них - признание, что истина, как бы ее ни отрицали, тем не менее существует, следит за всеми вашими поступками, поэтому нельзя ее уродовать способами, призванными ослабить ее воздействие. Второе - либеральная традиция, которую можно сохранить, пока на Земле остаются места, не завоеванные ее противниками.

Представьте себе, что фашизм или некий гибрид из нескольких разновидностей фашизма воцарился повсюду в мире, - тогда оба эти средства исчезнут. Мы в Англии недооцениваем такую опасность, поскольку своими традициями и былым сознанием защищенности приучены к сентиментальной вере, что в конце концов все устраивается лучшим образом и того, чего более всего страшишься, не происходит. Сотни лет воспитывавшиеся на книгах, где в последней главе непременно торжествует Добро, мы полуинстинктивно верим, что злые силы с ходом времени покарают сами себя. Главным образом на этой вере, в частности, основывается пацифизм. Не противься злу, оно каким-то образом само себя изживет. Но, собственно, почему, какие доказательства, что так и должно произойти? Есть хоть один пример, когда современное промышленно развитое государство рушилось, если по нему  не наносился удар военной мощью противника?

Задумайтесь хотя бы о возрождении рабства. Кто мог представить себе двадцать лет назад, что рабство вновь станет реальностью в Европе? А к нему вернулись прямо у нас на глазах. Разбросанные по всей Европе и Северной Африке трудовые лагеря, где поляки, русские, евреи и политические узники других национальностей строят дороги или осушают болота, получая за это ровно столько хлеба, чтобы не умереть с голоду,- это ведь самое типичное рабство. Ну, разве что пока еще отдельным лицам не разрешено покупать и продавать рабов. Во всем прочем - скажем, в том, что касается разъединения семей,- условия  наверняка хуже, чем были на американских хлопковых плантациях. Нет никаких оснований полагать, что это положение  вещей изменится, пока сохраняется тоталитарный гнет. Мы не постигаем всего, что он означает, ибо в силу какой-то мистики проникнуты чувством, что режим, который держится на рабстве, должен рухнуть. Но стоило бы сравнить сроки существования  рабовладельческих империй древности и всех  современных государств. Цивилизации, построенные на рабстве, иной раз существовали по четыре тысячи лет.

Вспоминая древность, я со страхом думаю о том, что те миллионы рабов, которые веками поддерживали благоденствие античных цивилизаций, не оставили по себе никакой памяти. Мы даже не знаем их имен. Сколько имен рабов можно назвать, перебирая события греческой и римской истории? Я сумел бы привести два, максимум три. Спартак и Эпиктет. Кроме того, в Британском музее, в кабинете римской истории, хранится стеклянный сосуд, на дне которого выгравировано имя сделавшего его мастера: "Felix fecit".

Я живо представляю себе этого бедного Феликса (рыжеволосый галл с металлическим ободком на шее), но на самом деле он, возможно, и не был рабом, так что достоверно мне известно только два имени, и, может быть, лишь немногие другие сумеют назвать больше. Все остальные рабы исчезла бесследно.

V. Главное сопротивление Франко оказывал испанский рабочий класс, особенно городские  профсоюзы.  Потенциально  -  важно  помнить,  что  только потенциально,- рабочий класс остается самым последовательным противником фашизма просто по той причине, что переустройство общества на началах разумности дает рабочему классу всего больше. В отличие от других классов и прослоек пролетариат невозможно все время подкупать.

Сказав это, я не хочу идеализировать рабочих. В той длительной борьбе, которая развернулась после русской революции, поражение понесли именно они, и нельзя не видеть, что повинны в этом они сами. Постоянно то в одной стране, то в другой организованное рабочее движение подавлялось открытым беззаконным насилием, а пролетарии других стран, которые по теории должны были испытывать чувство солидарности, наблюдали за этим со стороны, не ударив пальцем о палец, причина – она-то и объясняет многие втайне совершенные предательства - та, что между белыми и цветными рабочими о солидарности никогда и речи не заходило.  Кто же поверит  в  международную  классовую сознательность пролетариата после событий последних десяти лет? Английских рабочих куда больше интересовал и будоражил результат вчерашнего футбольного матча, чем расправы над их товарищами в Вене, Берлине, Мадриде и еще где угодно. Но это не изменит моего убеждения, что рабочий класс будет бороться с фашизмом даже после того, как все другие капитулируют. Во Франции немцы победили с такой легкостью еще и оттого, что поразительную нестойкость выказали интеллигенты, включая тех, кто держался левых политических взглядов. Интеллигенты громче всех протестуют против  фашизма, но очень многие из них впадают  в пораженческие настроения, как только фашизм наносит свой удар. Они слишком хорошо все предвидят, чтобы недооценивать нависшую над ними угрозу, а главное, они поддаются подкупу, нацисты же, совершенно очевидно, считают, что нужно не скупиться на подачки, чтобы купить интеллигенцию. С рабочим классом все наоборот. Не умея распознать обмана, рабочие легко поддаются на приманки  фашизма, но  рано или  поздно  обязательно становятся  его противниками. По-иному быть не может, оттого что они на собственной шкуре убеждаются в ложности всех фашистских посулов. Чтобы обеспечить себе стойкую поддержку рабочих, фашизм должен был бы повысить общий уровень жизни, а этого он не может, да, видимо, и не добивается. Борьба пролетариата напоминает рост растения. Оно слепо и неразумно, но достаточно инстинкта, чтобы оно тянулось к свету, и, какие бы нескончаемые препятствия ни возникали, оно все рав-до к нему тянется. За что борются рабочие? Просто за сносную жизнь, которая - это они понимают все лучше - теперь вполне для них возможна. Они осознают это то более отчетливо, то инстинктивно. В Испании было время, когда люди к этому стремились совершенно осознанно, видя перед собой конкретную задачу, которую надо решить, и веря, что они ее решат. Вот. откуда свойственный республиканской Испании первых месяцев войны необыкновенный подъем духа. Простой народ безошибочно чувствовал, что Республика ему нужна, а Франко враждебен. Люди сознавали свою правоту, потому что сражались, отстаивая то, что мир обязан и мог им дать.

Об этом надо помнить, чтобы правильно понять испанскую войну. Замечая одни только жестокости, гнусность, бессмысленность войны - а в данном случае еще и казни, интриги, ложь, неразбериху,- трудно удержаться от вывода, что "одни ничуть не хуже других. Я сохраню нейтралитет". Однако на деле нейтральным быть нельзя, и вообще трудно представить себе войну, когда было бы безразлично, кто победит. Почти всегда одна сторона более или менее ясно знаменует прогресс, а другая -  реакцию. Ненависть, вызываемая Республикой у миллионеров, аристократов, кардиналов, прожигателей жизни, полковников блимпов и прочей публики такого рода, сама по себе достаточна, чтобы ощутить расстановку сил. По сути, это была классовая война. Если бы в ней победила Республика, выиграло бы дело простого народа повсюду на Земле.

Но победил Франко, и повсюду на Земле держатели прибыльных акций потирали руки. Вот в чем главное, а все прочее - только накипь.

VI. Исход испанской войны решался в Лондоне, Париже, Риме, Берлине - где угодно, только не в Испании. После лета 1937 года все, кто был способен видеть вперед, поняли, что Республике не победить, если не произойдет глубоких перемен в международной расстановке сил, и, решив продолжить борьбу, Негрин со своим правительством, видимо, отчасти рассчитывали, что мировая война, разразившаяся в 1939 году, начнется годом раньше. Раздоры в лагере Республики, о которых так много писали, не были главной причиной поражения. Созданная правительством милиция собиралась наспех ее плохо вооружили, тактика была примитивной, но ничего бы не переменилось и при условии изначально полного политического единства. Когда вспыхнула война, простой испанский рабочий с фабрики не умел стрелять из винтовки (в Испании никогда не было всеобщей воинской повинности) сильно  мешал наладить противодействие традиционный пацифизм левых. Тысячи иностранцев, сражавшихся в Испании, были хороши в окопах, но людей, владеющих какой-нибудь военной специальностью, среди них нашлось очень мало. Утверждение троцкистов, что войну можно было выиграть, если бы не саботировали революцию, вероятно, неверно. Оттого, что были бы национализированы заводы, разрушены церкви и написаны революционные манифесты, армии не прибавилось бы умения. Фашисты победили, поскольку были сильнее, у них было современное оружие, а у Республики - нет. Политическая стратегия изменить тут ничего не могла.

Самое непостижимое в испанской войне - это позиция великих держав. Фактически войну выиграли для Франко немцы и итальянцы, чьи мотивы были совершенно ясны. Труднее осознать мотивы, которыми руководствовались Франция и Англия. Кто в 1936 году не понимал, что, достаточно было Англии оказать испанскому правительству помощь, хотя бы поставив оружия на несколько миллионов фунтов, Франко был бы разгромлен, а по немцам нан
Читать дальше →

Ох, уж эти москвичи!

Наука

Русская диаспора в Германии поделена как вертикально, так и горизонтально. Вертикально – на еврейских «беженцев» (в кавычках, потому что, по сути, беженец, привезший с собой контейнер добра и три раза в год посещающий страну исхода – абсурд, конечно), немцев-переселенцев, русских жен немецких мужей, контрактников, студентов и «азюлянтов»; есть, говорят, еще и нелегалы, но это зверь, встречающийся редко и туманного происхождения – слава богу, не в Америке живем! Горизонтальное же деление проходит по «землячествам»: из Средней России, с Украины, из Молдавии, из Сибири... Ну и, конечно, москвичи и питерцы. Это вполне особая статья.

   Сперва, из вежливости, о питерских. С легкой руки Ольги Бешенковской уже давно стало известно, что «у ленинградцев – фарфоровые ушки». Что это значит – бог ведает, но образ, надо признать, роскошный. Может быть, именно здесь стоит искать объяснение тому, что со своими приятелями из города на Неве я, общаясь с ними долгие годы, никак не могу перейти «на ты», и, даже делая добросовестную попытку с обеих сторон, все равно снова начинаем «выкать». Питерцы чинны, держатся несколько отчужденно и чрезвычайно хорошо воспитаны – в общем, изо всех сил отрабатывают стереотипный обобщенный образ. Не могу им ничего инкриминировать, как в целом, так и по персоналиям, кроме, разве что, незыблемой тайной уверенности в том, что они являют собой некую касту браминов – но что за беда, если сознание собственного превосходства не оборачивается открытым пренебрежением к остальным, не принадлежащим к избранным – а для такой явной демонстрации они, повторяю, слишком хорошо воспитаны.

   Другое дело – мои земляки. Это – поэма. Москвичи в эмиграции – это некий судия, облеченный высшими полномочиями. Легенду о том, что русская диаспора в Германии – это полный отстой и отбросы общества, создали именно москвичи. Спрашивается, чем состав эмиграции может так уж разительно отличаться в дурную сторону от населения метрополии, если это, в сущности, одни и те же люди? Нет ответа. «Ну что ты, это же все плебс, быдло, неинтеллигентные люди, то ли дело в Ма-а-аскве!.. (произносится нараспев)».

   Тут, конечно, срабатывает совковый стереотип о том, что, если в провинции и появится что-то приличное, оно немедленно будет забрано в столицу – а так ведь оно и было. Любой классный врач, талантливый писатель, крупный инженер не только стремились к тому, чтобы попасть в Москву, но прямо-таки рукой с неба забирались с места произрастания и перемещались в центр. Такое уродливое устройство общества, основанное на центростремительной силе, приводило к тому, что в провинции жизнь и впрямь становилась тусклой и скудной. Это не говоря о чисто материальных аспектах бытия. Древний анекдот: «Как же вы обеспечиваете снабжение в такой огромной стране?» – спросили советских руководителей наивные представители буржуазного Запада. «А никак, – ответствовали вожди, – мы свозим все в Москву, а уж оттуда они сами все развозят по местам». И развозили ведь. Чего это стоило – отдельный вопрос.

Ужасы, которые рассказывают сейчас «иногородние» друзья, достойны психотриллера: бессонные ночи в поезде, скитания по нашему неумеренно огромному городу с переметными сумами наперевес, многочасовые очереди, где ни поесть, ни попить, ни в туалет попасть, и – хамство аборигенов. «Понаехали тут!» – вот еще откуда пошел этот бессмертный девиз, обретший ныне в Москве столь жуткую актуальность. Цинизм, конечно, совершенно фантастический: можно подумать, люди из дальнего Подмосковья, из Саратова, из Калуги приезжали в Москву исключительно ради удовольствия прокатиться и с пакостной целью доставить неприятность коренным жителям. Как будто им на самом деле не нужны были ни еда, ни одежда, ни обувь, которых там, в провинции – днем с огнем... Не сказать, чтобы москвичам жизнеобеспечение доставалось слишком легко, но ведь, по крайней мере, хотя бы в пределах мегаполиса, хоть билет на поезд брать не надо: мы тут, у себя, в столице! И именно это иллюзорное преимущество формировало чудовищную спесь, которой заражены почти все мои земляки. А разве нет? Вы можете предложить иное объяснение?

   Сознавать это не слишком приятно, но эту спесь обитатели столицы нашей родины привезли с собой и охотно пускают в дело, относясь к рязанцам, харьковчанам и екатеринбуржцам в равной степени как к неким недочеловекам. Кто пустил в ход распространенную поговорку: «Мужчине можно все простить, кроме Харькова»? Да мы же, москвичи, уверяю вас! Кто цедит сквозь зубы: «Ну, вам-то, конечно, после вашей деревни, здесь живется неплохо!»? Опять же мы. Ну а результат, конечно, налицо: мои знакомые, недавно приехавшие в Мюнхен и поселившиеся в общежитии, старательно скрывали от окружающих свое столичное происхождение – быстро смекнули, что остальные, «провинциалы», отнесутся к ним настороженно и неприязненно, заранее ожидая подвоха. Предупреждали меня, когда я их навещала: «Не забудь, что мы из Одессы, а не из Москвы!». Дожили, называется.

   Самое смешное, что эта дурацкая, ни на чем реальном не основанная спесь самим же москвичам мешает жить в Германии и нормально адаптироваться. Ведь для них все – деревня. Мюнхен – деревня, Гамбург – деревня, Берлин – деревня, Кассель – вообще кладбище... Вы, например, в курсе, что в Мюнхене, к примеру, нет вообще никакой культурной жизни? Пустыня! Сотни ежедневных концертов, гастроли, выставки, один из лучших в Европе музеев – все это полное фуфло. «А вот в Ма-а-аскве...». Я, наверное, злая и вообще мерзавка, но у меня постоянно язык чешется сказать: «Эй, ребята, а чего здесь сидим-то? Мучаемся? Ведь не за колючей проволокой, с овчарками? Чемодан, вокзал, Москва!» Но нельзя же. Обижаются. А ведь эмиграция – это жизнь с нуля. С чистой страницы. И это – великолепная возможность избавиться от балласта. А самовлюбленность и спесь – такой тяжкий и ненужный багаж, от которого и избавиться бы не грех. Ну, или хотя бы попробовать... •

Ирина Стекол

Палестинцы отпустили испанца

Наука

Сотрудник гуманитарной организации, подданный Испании, который был похищен сегодня палестинскими террористами в секторе Газы, был освобожден похитителями. Об этом сообщили представители служб безопасности ПНА.

Как утверждают палестинские источники, 34-летний Роберто Вила, сотрудник испанской гуманитарной организации Cooperation Assembly for Peace, был освобожден террористами без каких-либо условий и без уплаты выкупа. До сих пор неизвестно, к какой террористической организации принадлежат похитители.

Напомним, Роберто Вила был похищен сегодня в центральной части сектора Газы боевиками одной из палестинских террористических группировок.

По сообщению очевидцев происшествия, террористы силой посадили иностранца в "Шкоду" желтого цвета и увезли в неизвестном направлении. Представители палестинских спецслужб сообщили, что похищенный иностранец работал в отделении Международного красного креста.

По данным палестинских источников, похищен был гражданин Испании, который въехал в сектор Газы сегодня утром вместе с женой и помощником, вероятно, переводчиком.

Умер Ференц Пушкаш

Наука

В пятницу в будапештской больнице скончался в возрасте 79 лет легендарный футболист Ференц Пушкаш, блиставший в 59-60-е годы прошлого века на стадионах Европы.


«Он мог делать с мячом все!» — заявил в телеинтервью бывший футболист сборной Англии Джимми Хилл и сказал, что потрясен смертью Пушкаша. – Я был его болельщиком с ноября 1963 года». В тот день, о котором вспоминает Хилл, сборная Венгрии совершила то, чего до нее не удавалось ни одной другой сборной: ведомые Пушкашом венгры разгромили со счетом 6:3 сборную Англии на лондонском стадионе «Уэмбли». «С трудом верилось, — продолжал Хилл, — что та-кая небольшая страна, как Венгрия, могла найти 11 футболистов высочайшего класса. Пушкаш был, конечно, лучшим из них!»


Сборная Венгрии выграла в 1952 году олимпийский турнир в Хельсинки и спустя два года была фаворитом мирового первенства в Швейцарии. По ходу этого турнира венгры обыграли сборную ФРГ со счетом 8:3, но в финале проиграли немцам и стали, таким образом, второй командой планеты. А еще через два года сборная Венгрии перестала существовать.


Осенью 1956-го будапештская команда «Гонвед», составлявшая костяк национальной сборной, совер-шала турне по Европе, собирая на каждый матч полные стадионы. Команда задержалась в Испании и сыг-рала в Бильбао с «Атлетико» матч европейского кубка. Ответный матч должен был состояться в Будапеште, но домой команда не вернулась. В то время, когда «Гонвед» выступал за рубежом, советские танки утопили в крови антикоммунистическое восстание венгров. Пушкаш и большинство его одноклубников решили не возвращаться на родину и стали выступать в различных европейских клубах. 29-летний Пушкаш подписал контракт с мадридским «Реалом» и стал звездой этой команды.


Пушкаш десять лет играл в «Реале», став пятикратным чемпионом Испании и трехкратным победителем Кубка европейских чемпионов. В 528 матчах за «Реал» он забил 512 голов. И сколько из них стали поистине историческими! Например, четыре мяча, вбитые в ворота франкфуртского «Эйнтрахта» в финальном матче Кубка европейских чемпионов в 1962 году. К этому времени Пушкаш стал гражданином Испании и выступал в испанской сборной на чемпионате мира в Чили.


В 1963 году Пушкаш был звездой сборной мира, игравшей на «Уэмбли» со сборной Англии матч в честь столетия английского футбола. Ворота сборной мира защищал Лев Яшин, и поэтому советское правительство разрешило телевизионную трансляцию из Лондона. Однако на протяжении 90 минут комментатор Николай Озеров ни разу не упомянул имени Пушкаша, называя его «девятым номером».


«Сегодняшний день – один из самых печальных для мадридских болельщиков, — сказал в пятницу президент клуба “Реал” Кальдерон Рамон. – У Пушкаша здесь много друзей. Он был человеком, которым восхищались все – и как личностью, и как профессионалом».

Гофштейн может сидеть долго

Наука

В Испании обжалован арест российского адвоката Александра Гофштейна. Об этом заявил его коллега Генрих Падва.

Он специально прибыл в Мадрид, чтобы помочь своему коллеге, которого подозревают в связях с преступной группировкой, занимавшейся отмыванием денег.

Гофштейна арестовали, когда он направлялся на встречу с одним из своих клиентов, находящимся в мадридском следственном изоляторе.

Ранее сообщалось, что судебное заседание о выдаче санкции на арест проходило без участия российских адвокатов, которых не допустили в зал суда. По словам Падвы, он до сих пор не может встретиться с Гофштейном, помещенным в следственный изолятор. "Нас не пустили вообще без предлога, сказали, что это указание вышестоящего управления", - сказал адвокат.

Официальное обвинение Гофштейну пока не предъявлено. Он может оставаться в статусе подозреваемого до конца следствия.

Гофштейн был задержан 23 ноября, когда пытался встретиться со своим клиентом Захарием Калашовым, которого испанские власти считают одним из лидеров "русско-грузинской мафии".

По законам Испании, на ее территории иностранные юристы не имеют права защищать даже граждан своих стран. Поэтому Гофштейн рассматривается не как адвокат, а как частное лицо.

Адвокат и еще несколько членов "российско-грузинской мафии" были задержаны в ходе второго этапа проводимой испанскими правоохранительными органами спецоперации "Оса".

Следователи предполагают, что Гофштейн передавал приказы своего подзащитного на волю, а также перевозил из России в Испанию крупные суммы наличных денег, принадлежащих преступной группировке.

Людмила Лысенко: "Часто чувствовала себя Золушкой"

Наука

Она - внучка известного украинского скульптора Михаила Лысенко. Судьба Людмилы интересна не только этим. Необыкновенная женщина пленяла гениальных мужчин своим умом и сильным характером. Замуж выходила дважды - за известного украинского археолога Валерия Отрешко и ирландского скульптора Джона Крея, потомка легендарного О`Нила.

- Правда ли, что муж у вас чуть ли не лордом был?

- Мне вообще с мужьями везло - оба они были гениальны! Первый – гениальный археолог Валерий Отрешко. А второй, Джон Френсис Крей - гениальный ирландский скульптор, очень отважный и романтичный. Крей, это старинная большая семья-клан, со своим гербом, которая берет начало от легендарной ирландской личности О`Нила. Одного мужа я встретила в Ольвийских степях, а второго - в Мадриде.

- Но ведь город любви – Париж, а Мадрид – город деловой.

- А все и началось с дел. В начале 90-х, когда Сорос только разворачивал у нас в стране свою программу, мне предложили поехать в Мадрид на конференцию с докладом по современному искусству. До последнего дня не было билетов - Сорос уже знал нашу страну и понимал, что если прислать деньги, то их украдут, а если заранее прислать билет, то его переоформят на другое имя. Так что именной авиабилет я получила за сутки до отлета. Когда мы прилетели, я опоздала на автобус, и следующего пришлось ждать пять часов. Но как это было интересно! Заняв наблюдательный пост в зале для прибывающих, я смотрела, как люди встречают приезжающих – это была вся человеческая жизнь. В Испании принято встречать пышно, там прибытие человека – это целое событие. А на следующий день был торжественный прием участников конференции: я одна, с перепуганными глазами, вокруг - приятно пахнущая буржуазная накрахмаленная публика. У меня было стойкое ощущение Золушки на балу. И вдруг ко мне подошел незнакомый человек, венгр по имени Эмиль. Оказывается, я ему напомнила его самого пять лет назад и он решил меня морально подбодрить. В результате мы договорились о встрече с ним и его другом из Дублина - который и стал потом мужем. Это была любовь с первого взгляда, как гром небесный! С момента встречи Джон ходил за мной, как тень. Ухаживал очень красиво, причем до того я никогда на свидания не ходила и цветов не получала. С первым мужем вместо рандеву мы ездили в экспедиции и копали землю. А Джон звонил мне каждый день, не успевал завянуть букет, как он мне дарил новый.

- Чем же вы его так зачаровали?

- Может быть, шалью? (смеется). На второй день знакомства мы пошли на прием в средневековый испанский университет. Я очень люблю шали, и на прием накинула на плечи изумительную кремовую шаль с бахромой – купила ее как-то в Самарканде у одной чудесной узбечки. Смотрелась в ней очень неплохо, к тому же Испания - страна шалей и наряд был уместен. А когда мы приехали с Джоном в свадебное путешествие в Ирландию, то его сестра, увидев меня в этом, сказала, что она поняла, почему ее брат сделал такой выбор. Ну а первое наше свидание после Мадрида произошло в Москве - он приехал делать мне предложение с бусами своей первой жены и фамильным кольцом своей матери. Как сейчас помню: холод невероятный – минус 20 (в Ирландии самая низкая температура – плюс пять), мы идем по продуваемому насквозь проспекту и мой отважный Джон без головного убора рассказывает мне, какая я удивительная. А женились и венчались мы в Киеве.

-А свадебное путешествие было в Ирландии?

- Оно было просто головокружительное! Мы объехали всю Ирландию на машине, были у Джона в летнем доме, где когда-то жили короли Мюнстера. Я увидела больше, чем видел рядовой ирландец. Кстати, Джон мне рассказал интересную историю о… Киеве. Когда татаро-монголы напали на Киев, город и Десятинную церковь, оказывается, защищали ирландцы из доминиканского ордена. А ирландский монах Рингобар в тексте «Плач о городе Кия» записал эту историю. Я провела много часов в дублинской библиотеке, чтобы найти этот текст, потому что мне хотелось знать содержание этого «Плача». Но одна знакомая киевская специалистка по ирландскому языку мне сказала, что это всего лишь выдумка, фальсификация конца 19 века.

- А впервые когда Золушкой себя ощутили?

- В четыре года, когда с родителями уехала в Индию. Это была командировка отца, он должен был заниматься строительством металлургического завода по советской программе индустриализации Индии. Мы прожили там два года – изумительная страна! Как-то, помню, очень испугалась во время Праздника краски - это древний языческий ритуал: индийцы разводят краску в ведрах, кричат, поливают друг друга и разноцветные бегают по поселку. А ночи у нас были приключенческие – мы тайком собирали коровий помет для удобрения почвы – выращивали в своем садике цветы и одну пальму. В Индии нельзя пользоваться ничем, что связано с коровами – это ведь священное животное. Потому мы под покровом ночи с ведром и лопатой собирали коровьи лепешки. А сами индийцы похожи на мумии – такие же высушенные и жилистые. Однажды я встречала самого Радж Капура, любимого актера советских зрителей. Но я выросла не на индийском кино – на «Золушке» с Фаиной Раневской. Как-то шел страшный дождь, и родители прибежали за мной в кинотеатр под открытым небом – а там я сижу одна, вся мокрая, вода бежит по лицу, но я невозмутимо ем банан и смотрю «Золушку». Этот фильм я цитирую всегда - нахожу там мудрость, которую мне хотелось бы иметь в жизни.

- Вы смотрели «Золушку» в Индии?

- Да, мы жили в поселке для советских специалистов и в кинотеатрах демонстрировали патриотические советские фильмы. Помнится, до умопомрачения крутили мультик про сорняки. Своеобразная страна, мистическая в чем-то даже. Отец, помню, купил у ремесленника кинжал в футляре из красного дерева. С этой вещью вышла странная история. Много лет спустя, когда папа тяжело заболел, к нам пришел какой-то то ли целитель, то ли авантюрист. Он сразу обратил внимание на кинжал и стал расспрашивать о нем отца. Тот впервые за долгое время ясно отвечал, рассказал, где и как его купил. А когда «целитель» спросил, не случилось ли чего после этой покупки, мы припомнили, что как раз в то время меня унесло в океан девятым валом. Я сидела на берегу портового города у мамы на коленях, когда нас накрыла большая волна, высотой с набережную и унесла меня в открытый океан. Помню только «мутно-небо-мутно-небо». Я, конечно, плавать умела, но спаслась только чудом - на глубине купались наши люди, и меня вынесло прямо на них. А затем меня что-то укусило за шею и стала гнить кожа, а позже началось воспаление легких, но меня вылечили английские врачи. Кинжал же папа перед смертью завещал мне – такой вот свадебный подарок. Хотя, конечно, я меньше всего склонна связывать неприятности и трагедии в жизни с кинжалом, но недавно подарила его батюшке, чтобы подозрительной вещи в доме не было.

- Давайте еще о принцессе. По сюжету она должна была начинать не с роскоши, а вы ведь начали с того, что родились внучкой великого Лысенко. Да еще любимой?

- Да, но родилась в семье инженера, и жили мы чуть ли не в фанерном домике в России, в поселке Рощино. Правда, те времена я, конечно, не помню. В год я заболела - начались проблемы с легкими, и мама привезла меня в Киев в дом бабушки Вацы (она полячка, Вацлава) и дедушки Миши. Дедушку помню самым замечательным, добрым и очень внимательным ко всем, даже не представляю, что он мог кого-то не любить. Однако, когда начинал творить – весь прочий мир для него исчезал.

- Из сказочной страны Ирландия вы сбежали почти как ваша любимая героиня. Почему?

- Джон постоянно считал деньги. Хотя, по сути, так экономно живет каждый западный человек, но я этого контроля вынести не могла – например, ботинки можно купить только тогда, когда предыдущие порвались. Меня так возмущали эти вечные стенания «Слишком дорого!», что я объявляла голодные забастовки. В результате очень похудела, весила, наверное, как пятиклассница. Чтобы быть независимой, стала зарабатывать деньги сама – поначалу чистила конюшни. Позже преподавала русский язык француженке. Однако все же уехала в Киев. Было, конечно, тяжело, особенно когда Джон умер. Я до сих пор его люблю, и не проходит и дня, чтобы я его не вспоминала. Однако мне помогает жить вера в чудо – я знаю, что в моей жизни чудеса еще не закончились.

Красное вино продлевает жизнь

Наука

Процианидины  -  вещества,  содержащиеся обычно в красном вине, хорошо воздействуют на кровяные сосуды, и, возможно, являются одним из факторов, влияющих на продолжительность жизни людей из юго-запада Франции и Сардинии, считают ученые Исследовательского института Вильяма Харвея (Великобритания). 

Исследователи обнаружили, что уровень процианидинов  во всех винах неодинаков. В винах из юго-западной Франции и Сардинии, где они изготавливаются все еще традиционным способом, уровень содержания этих веществ высок  –  в некоторых случаях он в 10 раз выше, чем в винах, сделанных любых других регионах.  

Люди должны понимать, что стакан вина может иметь разную степень пользы, в зависимости от того, где оно сделано. Исследователи отметили, что самый высокий уровень процианидинов  содержится в вине, произведенном в регионе Нуоро (Сардиния) и регионе Герс, Средние Пиренеи (Франция). Ученые обнаружили, что уровень процианидина в винах, изготовленных в этих регионах, был в пять раз выше, чем в винах из Испании, Южной Америки, США и Австралии.

Роджер Кодер (Roger Coder), автор исследования,  отметил, что эндотелиальные клетки, вытянутые вдоль продольной оси сосудов,  – важное место действия для полифенолов, защищающих сосуды: «Мы очистили самые биологически активные  полифенолы и идентифициовали их как процианидины. Традиционные методы производства, используемые во Франции и Сардинии, предусматривают эффективную очистку полезных составляющих вина  - процианидинов. Этим может объясняться взаимосвязь между потреблением традиционных  дубильных вин  с общим хорошим самочувствием, которое влияет на продолжительность жизни».

Кордер добавляет: «Есть известное выражение 19 столетия: «Человек настолько стар, насколько стары его артерии», из которого можно сделать вывод,  что тот, у кого здоровые артерии,  живет дольше. Поэтому для нас было очень интересно, когда мы обнаружили, что как в Сардинии, так и юго-западе Франции, изготавливаются вина с высоким уровнем процианидинов».

При изготовлении вина обычным способом ферментационный период длится от трех до четырех недель, по сравнению с современными способами, которые занимают одну неделю. Традиционный метод позволяет произвести полное «изъятие» процианидинов из плодов.

Исследователи  также отметили, что вина с самым высоким уровнем содержания процианидинов, изготавливались из сортов винограда Каберне Савиньон и Неббелио

По материалам Nutrition Horizon Подготовила Наталья Приходько

Сайт правительства Испании для слепых

Наука

Как известно, средства создания веб-сайтов поддерживают специальные стандарты, которые помогают сделать интернет-страницы доступными для людей с проблемами зрения.

Такие сайты в Интернете существуют, однако всего три официальных веб-ресурса доступны для слепых и слабовидящих людей - это веб-сайты канцлера Германии, премьер-министра Великобритании и правительства Испании.

Исследование, посвященное этому вопросу, провела комиссия при Организации Объединенных Наций, изучив ситуацию в 20 странах мира. Примечательно, что сайт ООН, точно также не соблюдает международные стандарты для слепых и слабовидящих.

Специалисты, выступившие с докладом на эту тему, отметили, что такое положение дел не только ущемляет права людей с физическими недостатками, но и оборачивается потерями для бизнеса, забывающего, что инвалиды являются такими же полноправными потребителями услуг, как и здоровые люди.